Старшина. Том 1 - Павел Смолин

Снял с себя мокрую плащ-палатку и накрыл Лапина с головой.

Гуревич записал: Савелий Лапин. Забрал медальон. Потом сел на мокрую кочку и долго держал закрытый блокнот на коленях.

— Он мне ночью про туман рассказывал, — сказал Климов. — Что в туман тебя никто не видит, даже ты сам.

— Хорошо сказал, — отозвался Гуревич.

Жук пришёл с фланга с пулемётом на плече. Посмотрел на плащ-палатку и сел рядом с Кулагиным. Достал высохший, тугой шиловский кисет, свернул две самокрутки и одну отдал Кулагину. Прикурили от одной спички.

Медпункт батальона встал в сосняке за стогом. Раненых из второго взвода приняли сразу. Зорина вышла из-под навеса, вытирая руки, нашла глазами старшину и уставилась на его ногу.

— Ползали?

— Бегал.

— Медленно?

— Быстро.

Зорина помолчала, махнула рукой и ушла под навес. Кравец, проходя мимо с ведром, вполголоса пояснил:

— Это она так прощает, товарищ старшина. Я её третью неделю знаю.

Лапина похоронили у берёзы над рекой, в неглубокой яме, которую за полчаса выкопали втроём. Земля после дождя копалась легко. Буров стоял рядом с гнедой и смотрел на реку. На том берегу, за дымом от моста, ходили немцы. Не стреляли.

Громов подошёл к старшине, застёгнутый до горла.

— Полк перешёл. Пятая последней. Комбат доволен.

— Лапин, — напомнил Климов.

— Знаю. — Громов помолчал. — Отдых два часа. Потом на восток, к Могилёвскому шоссе.

Климов сел на землю. Нога гудела. Он полез в нагрудный карман за бинтом, и пальцы наткнулись на письма матери.

Рябухин сидел поодаль, у стога, где был назначен сбор. Достал из кармана гимнастёрки листок и развернул. Листок промок насквозь. Химический карандаш расплылся фиолетовыми разводами, и ни одного слова было уже не разобрать.

Рябухин долго смотрел на листок. Потом смял и сунул в стог.

Климов отвернулся, пока Рябухин не заметил, что на него смотрят.

К Могилёвскому шоссе вышли к десяти утра. Дождь кончился под утро, и над лесом поднялось жаркое, из-за тумана белое солнце. От гимнастёрок шёл пар. Дорога раскисла так, что повозки шли по обочине, а пехота месила грязь рядом и завидовала лошадям.

Навстречу, с востока, по обочине тянулись беженцы: телеги с узлами, старик с козой на верёвке, женщины с детьми на руках. Шли они молча и на солдат не смотрели. Одна старуха остановилась, долго глядела на Кулагина, перекрестила его и пошла дальше.

— Это она мне, — обрадовался Кулагин. — За красоту.

— Это она тебя отпела, — поправил Жук. — На всякий случай.

Ели в последний раз вчера утром. Сухари кончились у Чарнявки, НЗ съели ещё у Дыи. Кухня Пахомова пятый день ехала где-то сама по себе, и Кулагин уже не ругал Пахомова, а только вздыхал и поминал добрым словом.

— Может, он нас ищет, — предположил Кулагин на привале. — С кашей. Ходит по лесам и кричит: «Пятая! Пятая!»

— Да кашу он ест, — отрезал Жук. — Нашу.

Климов собрал взводных у повозки Бурова. Говорил негромко, чтобы слышали только они.

— С сегодняшнего дня распоряжения только вслух. Бумага на переправе размокла, а у политрука блокнот кончился. Получил приказ — повтори. Передал дальше — пусть повторят тебе.

— А если забудут? — усомнился Кочетов. — Бумажку хоть за пилотку сунешь.

— Бумажку в реке размоет, а головы пока не размывало. Повторишь три раза — не забудешь.

Кочетов пожал плечами. Третий взвод кивнул. Рябухин ничего не сказал, только посмотрел на старшину. Потом повернулся к своим:

— Слыхали? Чижова нет, теперь все Чижовы. Повторяй, Мишка.

Долгов покраснел и повторил.

* * *

Около полудня роту догнала санитарная повозка. Из неё, придерживаясь здоровыми руками за борт, слезли двое.

Рябого Серова Климов узнал сразу: левая рука на перевязи, вещмешок, как и прежде, не завязан. Второй, лопоухий и без каски, оказался Тихоновым. Каску он так и не нашёл, зато где-то разжился чужой пилоткой на два размера больше и носил её на ушах.

Серов огляделся, нашёл глазами Кулагина и обрадовался:

— Витя! Дай огоньку.

— Ты где был? — изумился Кулагин. — Мы тебя уже похоронили.

— В медпункте. Огоньку дай.

— Неделю в медпункте, и прикуривать не научился?

— Там не курят, — пожаловался Серов. — Зорина не велит. Говорит, табак кровь портит.

Кулагин протянул спички. Серов прикурил, затянулся и зажмурился от счастья. Тихонов стоял рядом и смотрел на старшину.

— Рука как? — спросил Климов.

— Держит, товарищ старшина. — Тихонов пошевелил пальцами. — Анна Сергеевна сказала — повезло. Ещё бы на палец, и в кость.

— Голову держал низко?

— Держал. Только рука вот выше головы оказалась.

Мужики грохнули. Тихонов покраснел до самых своих ушей, и вышло это так заметно, что засмеялись снова.

* * *

Рубеж полку достался у Журовки, где шоссе выходило из леса на открытое место. Шоссе шло по невысокой насыпи, прямое, мощёное, с канавами по обе стороны. Пятая рота легла справа от дороги, вдоль опушки, метрах в ста от насыпи.

Под насыпью Климов нашёл трубу. Широкую, бетонную, для воды из канавы. Пролез в неё на четвереньках до середины. Сухо, только на дне вязкий ил. Над головой метра три земли и брусчатка.

Вылез, посмотрел на шоссе, на свою роту, снова на трубу.

Последние бутылки собрали по взводам. Набралось четыре. Буров вёз их с самых Масловичей в соломе на дне повозки и берёг пуще раненых — раненые хотя бы не бились.

— Кулагин, — позвал Климов. — Иди сюда.

Кулагин подошёл и сразу насторожился.

— Чего я?

— Худой ты. В трубу пролезешь.

— А Долгов?

— Долгов тоже пролезет. Вдвоём пойдёте. Сидите в трубе. Танк пройдёт над вами, вылезаете и бросаете ему в корму. Сзади, на решётку.

Кулагин посмотрел на трубу с большим подозрением.

— А если он над нами встанет?

— Тогда сидите тихо и ждите — ему долго на трубе делать нечего.

Жук, не поворачивая головы от пулемёта, посоветовал:

— Ты её, Красавица, не причёсывай. Ты её кидай.

— Я помню.

— Ты в прошлый раз тоже помнил.

Кулагин сплюнул и полез в трубу. Долгов полез следом с бутылками в противогазной сумке. Сумка звякнула. Изнутри донёсся голос Кулагина, гулкий и обиженный: в трубе, по его словам, было