Дом Давида - Клод Опусов Старший

держать негде, говорит сын: гефяне Еффея вошли туда сомкнутым рядом, как ходят на равнине, и у первых же деревьев ряд рассыпался. Бой разошёлся по всей земле; каждый бился с тем, кого видел, а видно было на бросок камня, и кричали отовсюду сразу, так что по крику нельзя было понять, где свои. Сам он бегал в тот день по опушке, от Иоава к сотникам и назад, и в чащу не входил. Земля там под листвой изрыта провалами, края их заросли, и кто бежал от погони, не глядя под ноги, туда и уходил. Ещё он запомнил дубы: ветви у них низкие, в рост всадника, и толстые, как бревно. Двадцать тысяч — счёт людей Иоава. Кого из них взял меч, а кого лес, не считал никто, но говорили все одно: лес поел в тот день больше народа, чем меч.

Авессалом наткнулся в лесу на рабов Давида. Колесницу, перед которой бегали пятьдесят, он в лес не взял: там колесница не пройдёт. Сидел он на своём муле, как ездят у нас сыновья царя. Мул вошёл под густые ветви большого дуба, и голова Авессалома застряла в дубе — та голова, которую он носил непокрытой, чтобы видели волосы. Он повис между небом и землёй, а мул прошёл из-под него дальше, как проходит мул, которому никто не велел стоять.

Между небом и землёй — так сказал тот, кто видел, и так принёс мне эти слова сын. В старых связках холм над нашим городом зовут Узами Небес и Земли; там опора Командования, вторая после Места Приземления. Кладу рядом.

Видел это один человек из людей Иоава. Он прибежал к Иоаву, когда сын был при нём; Иоав стоял у опушки и пил из меха, запрокинув голову. Я видел Авессалома, сказал тот, — он висит на дубе. Иоав дослушал, не опуская меха, и спросил: видел — и не сбил его на землю? Я дал бы тебе десять сиклей серебра и пояс. Человек ответил, что пусть ему хоть отвесят на ладони тысячу сиклей серебра — руки на сына царя он не поднимет. Царь велел при нас, в наши уши, тебе, Авессе и Еффею: сберегите мне отрока. Сделай я что-нибудь против его души — от царя ничего не укроется, а ты встал бы в стороне. Иоава этот человек знал. Иоав не рассердился. Не стану я тут стоять перед тобой, сказал он, начну сам.

Дальше сын за ним не пошёл. Что было у дуба, я знаю от людей Иоава; рассказывали они коротко, как о работе, которая сделана. Иоав взял в руку три стрелы и вонзил их Авессалому в сердце, пока тот был ещё жив, в самой гуще дуба. Потом Авессалома окружили десять отроков, носивших оружие Иоава, и добили.

Иоав затрубил в рог, и народ повернул назад, перестав гнать Израиль: Иоав берёг народ. Царь утром просил сберечь одного. Авессалома сняли и бросили в лесу в большую яму, в один из тех провалов, и навалили над ним огромную груду камней; люди Иоава говорят, что клал свой камень каждый, кто проходил мимо. Ни ямы, ни груды я не видел. Израиль бежал — каждый в свой шатёр.

Ещё при жизни Авессалом поставил себе столп в Царской долине, под нашим городом, — там, где Аврам, возвращаясь с войны, встретил Мелхиседека, царя Салима; так записано в табличках Энки. Он сказал тогда: нет у меня сына, чтобы помянуть моё имя, — и назвал столп своим именем. Рукой Авессалома его зовут и теперь. Этот камень я видел сам, не раз: он стоит у дороги, тёсаный, выше человека, и к вечеру тень от него ложится через дорогу. Такую же руку, стоячий камень себе на память, поставил когда-то Саул в Кармиле, и дед записал тогда, откуда обычай: из табличек Ура, от царей Шинара, что ставили камень своей руке и имени после победы, с богом города рядом. На камне Авессалома нет ни бога, ни победы.

У Авессалома было три сына — я записал это выше, когда писал о Фекое. Когда он ставил камень, до них или после, и живы ли они теперь, я не знаю. Кладу оба: трёх сыновей и слова «нет у меня сына». Камень с его именем стоит у дороги, и мимо него ходят. Сам он лежит за Иорданом, в лесу, под грудой без имени.

Лучший свой бег, говорит сын, он пробежал в тот день, и стыдно ему за него до сих пор. Едва затих рог, он пришёл к Иоаву: дай я побегу к царю с доброй вестью — Господь рассудил его и избавил от руки врагов. Иоав ответил: не ты сегодня вестник доброго. В другой день понесёшь, а сегодня нет: умер сын царя. В Секелаке вестнику, принёсшему царю весть о смерти помазанника, дали смерть; это записано в начале этой связки. Сын думает, что Иоав об этом помнил.

Иоав позвал Хусия, одного из своих скороходов, и велел ему: пойди, скажи царю, что видел. Этот Хусий — не Хусий Архитянин, друг царя: тот в эти дни сидел в Иерусалиме, и я видел его у нашего порога. Скороход поклонился Иоаву и побежал.

Сын пристал снова: будь что будет, дай побегу и я, следом за Хусием. Зачем тебе бежать, сын мой? — сказал Иоав. Иди сюда: вести у тебя нет, и ничего ты за неё не получишь. Пусть так, ответил сын, побегу. Беги, сказал Иоав.

Хусий к тому времени был уже далеко. Он побежал прямо, через гребни, как бегут, когда торопятся. Сын взял низиной, дорогой Кехара. Она длиннее, зато ровная: в гору, говорит он, теряешь больше, чем выигрываешь прямотой, а на ровном держишь свой шаг. Бежал он вдоль сухого русла, по растрескавшейся глине, между тростником и колючкой, и пить не останавливался: у воды, говорит, ноги забывают шаг. Хусия он так и не увидел — тот шёл горой, а из низины видно одно небо. На полпути над Манаимом показался дым очагов: город варил вечернюю похлёбку и ещё ничего не знал. Всю дорогу сын думал об одном — что скажет царю, когда тот спросит. К воротам Манаима он прибежал первым и с готовым ответом.

Царь сидел между двумя воротами. Ворота в Манаиме двойные — внешние и внутренние; между ними проход, где днём сидят старейшины, а над проходом горница. Сторож поднялся на кровлю ворот, к стене, поднял глаза и увидел человека: тот бежал один.