Дом Давида - Клод Опусов Старший

Сторож крикнул вниз, царю. Если один, сказал царь, весть у него в устах: с поля бегут толпой, один бежит, когда несёт. Бегущий приближался. Тут сторож увидел второго и крикнул привратнику: вот ещё один, и тоже один. Этот тоже с вестью, сказал царь. Бег первого, крикнул сторож, — как бег Ахимааса, сына Садока. Это добрый человек, ответил царь, и идёт он с доброй вестью. Так судят о вестях, когда ждут одной. Всё это я знаю от сторожа: он повторял это всякому, кто спрашивал, одними словами. Сына моего узнали по бегу, издали, раньше, чем по лицу. Этого я не вычёркиваю.

Сын ещё на бегу крикнул царю: мир! — и, добежав, поклонился ему лицом до земли. Благословен Господь, Бог твой, сказал он, — Он предал тех, кто поднял руку на господина моего царя. Царь спросил: мир ли отроку Авессалому? Сын ответил: я видел большое смятение, когда Иоав посылал раба царя и меня, раба твоего, а что там было, не знаю.

Сын знал; сказал он мне это сам — не в первый раз, как рассказывал, а позже. «Мир» он крикнул сам, и тем же словом царь его спросил. Пишу это против сына и против себя: это я учил его отвечать только на то, о чём спросили, и так, как спросили, — так отвечает сгиб наперсника, вещь Командования. Смерти сын своими глазами не видел, к дубу он не ходил; царь спросил о мире — сын ответил о смятении.

Отойди, сказал царь, стань здесь. Сын отошёл и стал, как ставят камень.

Подбежал Хусий. Добрая весть господину моему царю, сказал он: Господь рассудил тебя сегодня и избавил от руки всех, кто восстал на тебя. Мир ли отроку Авессалому? — спросил царь и его. Пусть будут, как этот отрок, ответил Хусий, враги господина моего царя и все, кто встал на тебя во зло. Хусий сказал царю то, что видел, — как ему и велели.

Царь вздрогнул. Хусию он не сказал ни слова и не посмотрел на него: встал, будто его подняли, и пошёл к лестнице, в горницу над воротами. Он плакал и, пока поднимался по ступеням, говорил. Сын стоял внизу, там, где его поставили, и слышал каждое слово: «Сын мой Авессалом, сын мой, сын мой Авессалом! Кто дал бы мне умереть вместо тебя — мне вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!» В тот час, говорит сын, он впервые пожалел, что бегает быстрее всех.

В Иерусалиме в ту ночь я ещё ничего не знал. Постоял в наперснике у покровов, над которыми херувимы, потом поднялся на стену и считал огни постов: два, и один мигает. На краю всё было, как вчера.

Иоаву донесли, что царь плачет и скорбит об Авессаломе. Спасение того дня обратилось для всего народа в плач: люди услышали, что царь горюет о сыне. В город в тот день пробирались тайком, как пробираются люди, которым стыдно, что бежали с битвы, — по одному, вдоль стены, не поднимая глаз на горницу. Женщины Манаима вышли было к воротам с бубнами, как выходят встречать победителей, постояли и разошлись: песен в тот вечер не пел никто. Царь закрыл лицо и кричал в голос всё те же слова: сын мой Авессалом, Авессалом, сын мой.

Иоав вернулся из лесу к вечеру и, как был, в пыли, поднялся к царю в горницу. Говорил он так, что внизу, в воротах, было слышно каждое слово. Ты пристыдил сегодня лица всех своих рабов, сказал он, — тех, кто спас сегодня жизнь тебе, твоим сыновьям и дочерям, твоим жёнам. Ты любишь ненавидящих тебя и ненавидишь любящих. Ты показал сегодня, что нет у тебя ни начальников, ни рабов: теперь я знаю — будь Авессалом жив, а мы все мертвы, тебе было бы угодно. Встань, выйди и скажи своим рабам слово к сердцу. Клянусь Господом: не выйдешь — в эту ночь не останется с тобой ни одного, и это будет тебе хуже всех бед, какие приходили на тебя от юности доныне. Говорил это тот, кто держал в руке три стрелы. Знал ли царь в тот вечер, чья рука была у дуба первой, я не знаю.

Царь встал и сел в воротах. По народу пошло: вот, царь сидит в воротах, — и весь народ пришёл к нему. Утром эти люди выходили из тех же ворот мимо царя сотнями и тысячами, и он при всех просил сберечь ему отрока. Вечером они входили мимо царя, которому отрока не сберегли. Сын стоял у столба ворот, там, где его поставили, и видел всех. Счёта в тот вечер у ворот не вёл никто.

Царь сидел в воротах Манаима, а по эту сторону Иордана о нём спорили. Спорили во всех коленах Израиля; в Иерусалиме я слышал этот спор сам — у Енрогеля, где женщины ждут очереди к воде, и в воротах, где ждут мужчины. Голоса были разные, слова одни: царь избавил нас от всех врагов, из руки иноплеменников вырвал нас он, а бежал из своей земли — от Авессалома. Авессалом, которого мы помазали над собой, умер в бою. Что же вы молчите? Почему не зовёте царя назад? Кто, где и чем помазал Авессалома, у нас не записано: к Ковчегу за этим не приходил никто.

Слово всего Израиля дошло до царя раньше, чем слово Иуды. Иуда молчал дольше всех: Авессалома воцарили в Хевроне, и старейшинам Иуды было что вспомнить.

Царский ответ принёс мне сын. Из Манаима он бежал всю ночь, и на этот раз весть у него была. Царь велел нам с Авиафаром идти к старейшинам Иуды и спросить, почему они последними возвращают царя в его дом, когда весь Израиль уже зовёт. «Вы братья мои, вы кость моя и плоть моя, — велел сказать царь, — почему же вы последние?» Для Амессая было слово особое; сын передал его шёпотом, хотя в шатре, кроме нас, стояли одни левиты.

Старейшины Иуды сидели в городе. Пришли они с Авессаломом из Хеврона и теперь не знали, куда себя деть: домой идти стыдно, к царю никто не звал. По вечерам они собирались в воротах, в проходе, где днём сидят судьи, и сидели там допоздна при одном светильнике, почти не разговаривая. Туда мы и пошли. Наперсник я перед тем снял и оставил у покровов. Слово было царское, а сгиб, где Явление и Истина, — вещь Командования,