На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

глава тридцать восьмая

Глава 38. Еловые ветви и письмо из Молдавии

Тысяча восемьсот третий год, начавшийся с дерзких реформ и воздушных шаров, тихо и мирно катился к своему завершению. До Рождества оставалось не больше двух недель.

За окнами моего особняка на Миллионной улице лежал пушистый, нетронутый снег, а внутри царила радостная, предпраздничная суета. Я стояла на галерее второго этажа и, опершись на мраморные перила, наблюдала за тем, как внизу, в парадном холле, слуги устанавливают огромную лесную ель.

Традиция наряжать хвойное дерево на Рождество в начале девятнадцатого века еще не была повсеместной в России — она только-только начинала проникать в петербургские дома из немецких обычаев. Но моя душа из двадцать первого века отчаянно требовала этого праздничного уюта. Дворовые девки, весело переговариваясь, развешивали на пушистых лапах золоченые орехи, румяные яблоки и крепили маленькие восковые свечи. Дом наполнился густым, терпким ароматом смолы и мандаринов, которые Жозеф чудом раздобыл через иностранных купцов.

Всё было идеально, кроме одного. Мое сердце беспокойно ныло.

От Василия Денисова не было вестей уже больше месяца. С тех пор как он уехал в свой полк, его письма, поначалу частые и полные гусарской страсти, стали приходить всё реже, пока не прекратились совсем. Я знала, что армия в постоянном движении, что почтовые тракты зимой ненадежны, но тревога за этого неистового, покрытого шрамами рубаку не отпускала меня.

Мои размышления прервал Жозеф. Он поднялся по лестнице, держа в руках серебряный поднос с утренней почтой.

— Извольте, мадам. Письма, — он протянул мне поднос. — Одно весьма примечательное. С южных кордонов.

Мое сердце екнуло. Неужели Вася? Я быстро схватила плотный конверт, но, взглянув на почерк, разочарованно выдохнула. Буквы были выведены не размашистой, рубленой рукой Денисова. Это был другой, более изящный, хотя и явно торопливый почерк.

Печать гласила: «Полевая почта. Молдавская армейская группировка».

Я сломала сургуч и развернула лист. Письмо было от князя Сергея Волконского. Того самого наивного мальчика-кавалергарда, который год назад едва не угодил в Шлиссельбургскую крепость за государственную измену по глупости, и которого я, шантажируя Императора, отправила в ссылку к туркам.

«Милостивая государыня, бесценная Анна Николаевна! — гласили первые строки. Бумага была слегка помятой и пахла костром. — Я не смел писать Вам целый год, сгорая от стыда за свое прошлое безрассудство. Но приближение Рождества в этих диких краях делает одиночество совершенно невыносимым, и я решился просить Вашего прощения».

Я медленно пошла к своему кабинету, вчитываясь в письмо.

С каждой строчкой я понимала, что армейская пехота и молдавская грязь сделали то, чего не смогли сделать мои логические доводы в теплой петербургской постели. Суровая реальность выбила из Сержа всю его салонную дурь.

«Здесь нет французских романов и разговоров о Руссо, — писал он. — Здесь есть только лихорадка, турки, бесконечная осенняя распутица и солдаты, которые умирают от дизентерии чаще, чем от пуль. Только оказавшись в этом аду, вдали от столичных парадов, я понял, каким невыносимым, слепым юным идиотом я был. Я играл в политику, не понимая цены человеческой крови и государства. Я предал свой мундир ради красивых слов французского шпиона.

Анна, я знаю, что это Вы спасли меня. Мне доложили, что приказ об аресте был уже выписан, но Вы пошли к Государю. Вы спасли мою честь, мою жизнь и свободу. Если бы не Вы, я бы сейчас гнил в казематах или шел по этапу в кандалах.

Я бесконечно скучаю по Вашему голосу. По Вашему холодному, отрезвляющему уму. Я не смею просить о возвращении Вашей благосклонности, но если бы Вы нашли в себе милосердие черкнуть мне хотя бы пару строк, это согрело бы меня сильнее любого костра в этих проклятых степях...»

Я опустилась в кресло перед камином. Лист бумаги опустился на мои колени.

Внутри не было ни злорадства, ни торжества. Была только тихая, почти материнская грусть. Мальчик вырос. Романтическая шелуха слетела, обнажив настоящего офицера, который наконец-то начал понимать, как устроен этот жестокий мир.

Мой роман с ним давно сгорел, и я не испытывала к нему ничего, кроме легкой ностальгии. Но оставить это письмо без ответа было бы неоправданной жестокостью.

Я придвинула к себе письменный прибор, обмакнула перо в чернильницу и начала писать.

«Мой дорогой Серж. Ваше письмо принесло мне искреннюю радость. Оставьте стыд в прошлом — юность дана нам именно для того, чтобы совершать ошибки, а зрелость — чтобы делать из них выводы. Вы заплатили за свой урок сполна, и я горжусь тем, с каким достоинством вы несете свою службу на южных рубежах Империи.

Петербург всё так же блестит и суетится. Мы наряжаем елки к Рождеству и обсуждаем новые манифесты Государя. Но поверьте, Серж, настоящая история сейчас делается не в бальных залах, а там, где стоите вы со своими солдатами.

Берегите себя от лихорадки и шальных турецких пуль. Читайте не Руссо, а древних стоиков. И знайте, что в моем доме на Миллионной улице для вас всегда найдется чашка горячего кофе и кресло у камина, когда Государь сочтет ваш долг исполненным.

С самыми теплыми, дружескими чувствами, Ваша Анна».

Я посыпала чернила песком, запечатала конверт и отложила его на край стола. Это был небольшой, но важный акт милосердия. Бросить спасательный круг человеку, который барахтается во тьме.

Я подошла к окну. Снег продолжал падать на замерзший Петербург. Спокойный тысяче восемьсот третий год уходил в небытие, готовя сцену для новых, куда более грозных исторических драм. Я лишь надеялась, что в следующем году почтовые тройки принесут мне весточку не только от Сержа, но и от моего пропавшего суворовского гусара.

глава тридцать девятая

Глава 39. Рождественский скандал и проигравшийся граф

Прошла ровно неделя с того дня, как я отправила утешительное письмо князю Волконскому в холодную Молдавию. Дом на Миллионной был полностью готов к праздникам: елка сияла свечами, в воздухе пахло хвоей и дорогим воском, а на кухне вовсю готовились к рождественским приемам.

Но тихий, торжественный покой был разорван в клочья в один из вечеров самым уродливым образом.

Я сидела в библиотеке, когда снизу, из парадного холла, донеслись громкие крики, звон разбитого стекла и звуки борьбы. Двери распахнулись, и в библиотеку вбежала насмерть перепуганная Амалия. Она была белее снега, её трясло.

— Анна... Он здесь! — задыхаясь, прошептала она, вцепившись в мой рукав. — Апраксин!

Я нахмурилась и решительно вышла из комнаты, направившись к парадной лестнице. Амалия, сгорая от страха, поплелась следом, прячась за моей спиной.

То, что я увидела внизу, вызывало лишь брезгливость. В центре холла, отбиваясь от двух моих