На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

От прежнего, пусть и обрюзгшего, но всё же лощеного московского барина не осталось и следа. Сюртук на нем был помят и заляпан грязью, галстук сбит набок, а лицо приобрело землисто-багровый оттенок человека, находящегося в длительном и тяжелом запое. От него даже на верхних ступенях разило сивухой и немытым телом.

Он проигрался вдрызг. Это было написано в его воспаленных, безумных глазах. Московские кредиторы, видимо, вытрясли из него всё до последней копейки, и теперь этот загнанный в угол зверь примчался в Петербург за своей последней соломинкой — состоянием и бриллиантами жены.

— Пустите, псы! — орал он, брызгая слюной и пытаясь вырваться из стальной хватки Жозефа, который лично скрутил ему левую руку. — Я к жене пришел! Где эта дрянь?!

Увидев нас на лестнице, Апраксин замер на секунду, а затем взревел с новой силой:

— А, вот ты где! Спускайся немедленно! Собирай вещи! Ты моя законная, венчанная жена, и ты поедешь со мной! Мне нужны деньги, слышишь?! Я муж твой, я приказываю!

Амалия тихо всхлипнула и закрыла лицо руками. Для женщины её круга подобная публичная истерика мужа при слугах была хуже смерти. Она буквально сгорала от невыносимого, жгучего стыда, готовая провалиться сквозь мраморные ступени.

Я медленно спустилась на несколько ступенек вниз. Мой взгляд был холоднее невского льда.

— Граф, — мой голос разрезал шум в холле, заставив слуг замереть. — Вы врываетесь в мой дом, как подзаборный вор, пугаете мою прислугу и смеете кричать. Вы, кажется, забыли, с кем имеете дело.

— Да плевать я хотел на ваши миллионы, графиня! — взвизгнул Апраксин, делая рывок в мою сторону, но Жозеф жестко дернул его назад. — Она моя жена! По закону Божьему и человечьему! Отдайте её мне, иначе я пойду к самому Государю! Я ославлю вас на весь Петербург!

В девятнадцатом веке семейные скандалы было принято прятать за закрытыми дверями. Аристократы могли ненавидеть друг друга, но сор из избы не выносили, опасаясь сплетен. Апраксин рассчитывал, что я, испугавшись публичного позора, выдам ему Амалию или откуплюсь крупной суммой, лишь бы замять дело.

Он плохо знал женщин из двадцать первого века. Мы не ведем переговоров с абьюзерами.

— Жозеф, — я даже не повысила голоса, но в наступившей тишине каждое мое слово звучало как удар молотка. — Пошли мальчишку за квартальным надзирателем. Немедленно.

Апраксин опешил. Его рот смешно приоткрылся.

— К-кому? Полицию?! Вы в своем уме, Анна Николаевна?! — в его голосе прорезался неподдельный ужас. — Вызывать полицию к дворянину?! Из-за семейного дела?! Да вас свет сожрет!

— Семейные дела, граф, вы решали бы у себя в имении, пока не пустили его по ветру, — с ледяным презрением парировала я. — А здесь вы — пьяный дебошир, ворвавшийся в частный дом вдовы Воронцовой.

Прошло не больше десяти минут, в течение которых Апраксин то сыпал угрозами, то пытался жалко давить на жалость, требуя хотя бы сотню рублей. Наконец, двери отворились, и в холл чеканным шагом вошел частный пристав в сопровождении двух рослых городовых.

Увидев меня, пристав вытянулся во фрунт. Имя хозяйки политического салона и наперсницы Марии Федоровны открывало любые двери и заставляло полицию работать с невиданным рвением.

— Ваше Сиятельство! Что изволите приказать?

— Этот человек, — я брезгливо указала на графа сложенным веером, — проник в мой дом, устроил дебош и угрожает мне и моей гостье, которая, к слову, находится здесь по личному распоряжению вдовствующей Императрицы. Избавьте меня от его присутствия. И проследите, чтобы он больше никогда не приближался к Миллионной улице.

— Да как вы смеете! Я граф Апраксин! — попытался возмутиться бывший богач, но городовые, не церемонясь с дворянскими титулами заляпанного грязью человека, крепко взяли его под руки.

— Пойдемте, ваше сиятельство, не извольте буянить, — процедил пристав.

Апраксина потащили к выходу. Он упирался, выкрикивая ругательства, но двери за ним с лязгом закрылись, отсекая его грязную истерику от чистого, пахнущего хвоей дома.

Я поднялась обратно на галерею. Амалия сидела на ступеньке, съежившись в комочек. Её плечи тряслись от глухих, задушенных рыданий.

— Анна... Боже мой, какой позор... — простонала она, не отнимая рук от лица. — Полиция... скандал... Завтра весь Петербург будет знать. Я сгораю от стыда. Мне лучше умереть, чем показываться теперь в свете.

Я опустилась рядом с ней прямо на ступеньки, обняла за вздрагивающие плечи и мягко отвела её руки от мокрого, покрасневшего лица.

— Послушай меня, Амалия, — я заглянула ей прямо в глаза, говоря строго, но с глубокой нежностью. — Стыд — это чувство, которое должно принадлежать тому, кто совершает подлость. Это он проиграл свою жизнь в карты. Это он приполз сюда пьяным и унижался перед прислугой. Это его выволокли на мороз городовые. Тебе нечего стыдиться.

— Но я его жена... Тень его позора падает на меня! — всхлипнула она.

— Ты графиня Строганова по рождению. И ты женщина, которая нашла в себе силы уйти, — жестко прервала я её причитания. — Пусть свет говорит что угодно. В моем салоне никто не посмеет даже косо взглянуть на тебя, иначе будет иметь дело со мной.

Я помогла ей подняться и подала сухой платок.

— Идем. Выпьешь успокоительных капель. А завтра мы поедем в Гостиный двор и купим тебе то самое бриллиантовое колье, на которое ты засматривалась. Потому что твоя жизнь, моя дорогая, больше не зависит от пьяниц и картежников.

Амалия слабо, сквозь слезы, улыбнулась. Выдворение мужа с помощью полиции было неслыханным, скандальным нарушением правил девятнадцатого века. Но в моем доме правила всегда устанавливала я сама. И в этих правилах не было места страху перед мужской тиранией.