Вернуться в 80. Часть 4 - Игорь Перах
— Замки из красного кирпича... — задумчиво повторил полковник, пытаясь представить эту картину. — И что, вся эта братия поместится в одной Жуковке?
— В том-то и дело, что нет! — усмехнулся я. — Жуковка и Барвиха застроятся первыми, там свободного места не останется вообще. Каждая поляна, каждый овраг будет распределён. И тогда этот золотой поток хлынет дальше — вдоль Москвы-реки, разрастаясь в ширину. Чуть дальше по шоссе, за поворотом на Ильинское, есть тихая, ничем со стороны не примечательная деревенька — Ильино. И рядом с ней пара скромных дачно-строительных кооперативов, где сейчас простым заводским работягам и служащим нарезают по шесть соток под картошку и убогие щитовые домики без удобств.
Пётр Васильевич прищурился:
— Ильино... Ну знаю, места там красивые. Река рядом, заливные луга, сосновый массив.
— Вот именно! — подхватил я. — Места там не просто красивые, а идеальные. Тихая вода, живописный изгиб реки, вековой бор. И прямо сейчас, в восемьдесят седьмом году, дом в деревне Ильино с участком соток в пятнадцать или дачный надел в тамошнем СНТ стоят ровно столько, сколько стоит побитый жизнью «Запорожец» или пара коробок хорошего коньяка. Местные старики и работяги знать не знают, на каком золоте они сидят. Для них это просто огород,
— И что ты предлагаешь? Землю-то не купишь, — заметил полковник. — в СССР земля не продаётся. Дом — куплю, а под ним всё равно государственная.
— Правильно, — кивнул я. — Поэтому ход двойной. Сейчас, в восемьдесят седьмом, мы покупаем именно дома — избы в деревне и щитовые домики в кооперативе. Абсолютно законно, через сельсовет и правление. Земля под ними закрепляется за нами в бессрочное пользование — это уже разрешено, за домом участок числится автоматически. А через несколько лет выйдет закон, который позволит эту землю оформить в собственность. И вот тогда мы, единственные, кто заранее знает, что закон выйдет, спокойно переведём наши сотки в частную собственность — по справке, по документам, без единого нарушения. Пока остальные будут только чесать в затылке, у нас уже будут на руках закреплённые участки.
— Хм. — Полковник задумчиво пожевал губами. — То есть мы садимся на землю как пользователи, а как только можно — переоформляем в собственность. И всё это — до того, как народ вообще сообразит, что землёй теперь можно владеть.
— Именно, — подтвердил я. — А дальше наступит девяносто четвёртый или девяносто пятый год. Приедет в Ильино какой-нибудь условный хозяин банка или нефтяной вышки. Ему нужно будет отгрохать себе поместье гектара на три-четыре, с личным выходом к реке, теннисом и конюшней. Он начнёт выкупать землю у местных оптом. Скупит всё вокруг, задумает единый закрытый коттеджный посёлок. И вдруг окажется, что прямо посередине его будущего парадного въезда стоит наш с тобой участок или два. Один скромный надел, который разрушает весь его архитектурный ансамбль и не даёт замкнуть периметр охраны.
Я усмехнулся:
— В девяностые, конечно, отморозки такие вопросы решали силушкой да поджогами. Но к тому времени серьёзные дяди уже научатся договариваться. Да и за нами, не забывай, будет стоять наша «Беловежская пуща» и твои силовые связи. Выжечь или запугать нас не выйдет. И вот тогда этот делец сам приползёт к нам на переговоры.
— И что он предложит?
— Он отдаст всё, лишь бы освободить эту точку. Предложит выбор: либо полмиллиона-миллион чистых долларов наличными за наш убогий деревенский сарай, либо роскошную усадьбу соток на двадцать со всем ремонтом и мебелью, но чуть дальше от Рублёвки — например, по Новорижскому шоссе, где как раз начнётся новое строительство. Он сам всё построит, сам всё обменяет, оформит все документы и ещё сверху приплатит, лишь бы мы ушли с его земли.
Пётр Васильевич долго молчал, уставившись в окно, за которым по бетону военного аэродрома рулил очередной транспортник. В его голове складывался пазл из советской реальности, законов КГБ и той дикой, хищной капиталистической эпохи, о которой я ему твердил.
— Миллион долларов... за деревенскую избу в Ильино... — тихо проговорил он, будто пробуя эти слова на вкус.
Он замолчал, и я ждал привычного одобрения. Но полковник не улыбнулся. Наоборот, лицо его медленно темнело, тяжелело. Он повернулся ко мне, и в глазах не было ни азарта, ни восхищения — только глухая, стылая усталость.
— Знаешь, Игорь, что я тебе скажу? — произнёс он негромко. — Вот сижу я, слушаю тебя. Про заводы, которые сгниют. Про людей, которых по подъездам постреляют. Про баб, что последнюю копейку на крем отдадут. Теперь вот про избы, за которые будут миллионы платить. И знаешь, что я всё яснее понимаю?
— Что?
— Что мне с каждым твоим словом всё больше хочется достать из сейфа пистолет и начать отстреливать. — Он сказал это ровно, буднично, без всякой рисовки, и от этого стало по-настоящему не по себе. — Всю эту будущую нечисть. Всю эту швондеровскую породу, что расползётся по стране, как гниль по яблоку. И начать, пожалуй, с тебя. Потому что ты, сынок, сидишь тут, и раскладываешь мне гибель моей страны, как пасьянс. С аппетитом раскладываешь. Тебе ведь это даже нравится, а?
Я выдержал его взгляд, не отводя глаз.
— Не нравится, Пётр Васильевич, — тихо ответил я. — Просто я это уже один раз прожил. И научился на этом не блевать, а зарабатывать. Плакать по стране я закончил полвека назад. А ты только начинаешь. И знаешь, в чём вся горькая штука? Пистолет ты в сейф положишь обратно. И избы эти купишь.А я продукт своего времени и в этом году , в той жизни пойду в армию , и есть у меня только две руки, две ноги, а во такие как ты Петя и рванут родину пилить, да свои дачи отжимать.
Полковник смотрел на меня ещё долго. Потом отвернулся к окну, и желваки на его скулах медленно перестали ходить.
— Купим, — глухо сказал