Вернуться в 80. Часть 4 - Игорь Перах

До самого Хабаровска мы летели молча. Пётр Васильевич время от времени бросал на меня тяжёлые, исподлобья взгляды, а потом снова отворачивался к тёмному иллюминатору.

Я понимал его без слов. Принять такое — почти невыносимо. Весь его привычный, выстроенный годами мир, которому он служил верой и правдой, полз по швам, а он сидел рядом с человеком, который со спокойствием патологоанатома описывал ему предстоящее вскрытие. И ведь никто вокруг даже не догадывался, до какой грязи и нищеты дойдёт страна всего через несколько лет.

Пётр Васильевич стал первым, кому я вколол эту прививку. Правдой. И сейчас она жгла его изнутри. Но лучше так — получить укол раньше, пока ещё есть время выработать иммунитет. Сколько их, честных мужиков в погонах, сгорит в девяностые? Сколько от безысходности зальют горе горькой, а сколько молча положат перед собой на стол табельный «Макаров» в пустом кабинете с невыплаченной за полгода зарплатой?

Великая страна за один только двадцатый век уже во второй раз срывалась в это пике. Я вспомнил зачитанные до дыр мемуары белых офицеров. Дворяне, полковники, герои Первой мировой — потом парижские таксисты. Сидели за баранкой, смотрели сквозь лобовое стекло на чужие сытые улицы и молчали. У них не отняли деньги или чины. У них вынули из-под ног страну — с корнем, с мясом. И сделать было нельзя ничего. Бросаться под несущийся в пропасть состав бесполезно. Можно только нарастить броню и уцелеть.

Или попробовать иначе.

Я закрыл глаза. В тот, первый раз, я выбрал броню. Сбежал за границу, зарылся в комфорт, набил карманы и глушил всё остальное дорогим виски. Логично. Правильно. Только к семидесяти годам я понял, что вкус у той жизни сух и горек

Второй раз бежать не хотелось. Хотелось остаться и сложить в этом бардаке хоть что-то, что устоит. Небольшое. Пусть на несколько человек — но чтобы устояло.

Голодать и ходить в рваных ботинках я, разумеется, не собирался. Но просто копить, давиться золотом и смотреть, как всё вокруг идёт под нож, — не смогу. Уже пробовал. Не помогает.

Откуда во мне взялась эта тихая, неудобная тоска, я толком не знал. Может, Марина. А может, я просто первый раз за все свои жизни допустил простую мысль: сладко жрать и мягко спать — это ещё не всё. На этом одном человек не держится. Проверено.

Борт шёл на восток, сквозь ночные облака. Я летел в Хабаровск, чтобы для начала попробовать вытащить одну-единственную душу — свою собственную. А там, глядишь, и ещё чью-нибудь.