Правнук Петра - Алексей Лапышев
Он захрипел.
Посмотрел на меня с изумлением — будто до последнего не верил, что всё закончится именно так.
И медленно осел на пол.
Тишина.
Та самая, которая всегда приходит сразу после смерти.
Я опустил руку.
Внутри не было ни радости, ни победы.
Только холод.
И тяжесть.
— Фрося, — выдохнул Родион.
Он опустился возле сестры, разрезал верёвки. Девушка сначала держалась. Упрямо. До последнего.
Но когда брат обнял её, она всё-таки всхлипнула и уткнулась лицом ему в плечо.
Анна подошла, сняла с себя плащ и накинула его Фросе на плечи.
— Ты ранена?
— Нет… нет, только…
— Дыши, — сказала Аня тихо. — Просто дыши. Ты уже не одна.
Фрося посмотрела на неё.
И кивнула.
В подвале нашли многое.
Сундуки с серебром.
Кошели с золотом.
Дорогие ткани.
Чужие кольца.
Часы.
Пистолеты.
Ножи.
Склад оружия.
Вещи, которые явно принадлежали людям, уже не способным за ними вернуться.
Но главное — бумаги.
Списки долгов. Расписки. Имена купцов. Имена посредников. Карты с отметками. Письма без подписей. Записи о людях, которых следовало «припугнуть», «перевезти», «найти» или «убрать».
И одно имя.
Мстиславский.
Боярин старого рода.
Рюрикович.
— Вот тебе и первый настоящий след, — тихо сказал Михаил Долгоруков, разглядывая письмо.
— Или первый след, который нам очень хотят показать, — спокойно ответил Малик.
Я посмотрел на него.
Он сложил бумагу и продолжил:
— Когда виновный оставляет своё имя там, где его легко найти, это может быть самоуверенность. Но куда чаще это ловушка. Особенно если человек привык действовать не ножом, а чужими руками.
— Значит, проверим, — сказал я и обернулся.
У дверей стояли Родион и Фрося.
Девушка успела умыться, привести одежду в порядок и теперь держалась ровно. Только взгляд у неё изменился. Так смотрят люди, которым пришлось резко повзрослеть за несколько дней.
— Родя, — позвал я.
Он повернулся.
— У меня есть предложение.
— Я так и понял, — ответил он. — Баре редко помогают просто так.
— Не люблю, когда меня называют барином.
— А кто ты тогда?
Я на секунду задумался.
Очень хороший вопрос.
— Данила. Муж Анны Шереметевой. Живу пока у князя Шереметева. И собираю людей, которым смогу доверять.
— Шереметев? — Родион прищурился. — Тот самый?
— В Петербурге их несколько. Но этот — тот самый.
Что-то изменилось в его лице.
Не страх.
Не восторг.
Скорее разочарование.
Будто он уже начал верить, что встретил простого, пусть и странного человека. А оказалось — снова дворянин. Снова власть. Снова дом за высокими воротами, куда бедняку обычно не войти без причины.
Я его понимал.
И потому продолжил:
— Позора тебе и сестре не будет. Обещаю. Но я хочу поговорить. С тобой, с ней и с твоими людьми.
— У меня нет людей.
— Есть. Иначе ты не дошёл бы сюда один. Такие, как ты, редко бывают совсем одни.
Он молчал.
— Надёжные? Не разбойники. Артель, охрана, работники?
— Есть, — наконец признал он.
— Приводи всех. В дом Шереметева. Скажете — к Даниле.
— И ты примешь нас вот так?
— Приму. А дальше решим вместе.
Фрося посмотрела на брата.
— Пойдём, Родь.
Он ещё раз взглянул на меня.
Долго.
Потом кивнул.
— Будем.
________________________________________________
На следующее утро мы приехали в дом Мстиславского.
Глава 9. Личники, почти ушкуйники
Хозяин сидел в кресле у камина, будто просто задремал после тяжёлого вечера. Только горло у него было перерезано аккуратно, почти по-хозяйски.
Дом оказался пуст.
Слуги исчезли.
Бумаги были сожжены.
В камине ещё тлели угли, а в воздухе стоял запах палёного воска и мокрой золы.
— Нас опередили, — сказал Строганов.
— И сделали это довольно грубо, — добавил Юсупов. — Нам оставили тело и фамилию. Слишком удобно.
Я подошёл к столу.
На полу лежала печать.
Не боярская.
Маленькая, металлическая, с вырезанным знаком сокола.
Незнакомая.
— Рюриковичи, — глухо сказал Георгий.
— Или те, кому выгодно, чтобы мы так подумали, — снова отозвался Малик.
Умный парень.
Иногда даже слишком умный.
Но именно такие люди и были нужны рядом, когда кровь уже пролилась, а ясности стало не больше, а меньше.
Вечером старшие устроили нам разбор.
Без крика.
Без угроз.
Без привычного для многих взрослых желания сначала раздавить, а уже потом объяснять.
Что, если честно, было намного страшнее.
______________________________________________________________________________________________
В большой столовой дворца горели свечи. На длинном столе лежали карты района, протоколы допросов, списки задержанных, найденные бумаги и описи вещей. У дальней стены стояли двое писарей — тихие, незаметные, но, судя по скорости, с которой их перья скользили по бумаге, не упускавшие ни одного слова.
Пётр Борисович Шереметев сидел во главе стола.
По правую руку от него — Василий Долгоруков.
По левую — старший Юсупов.
Мы с Анной сидели напротив. Рядом расположились остальные: Черкасский, Кумани, Демидов, Крайцер, Багратиони, Малик, Строганов, Шнайдер и прочие. Все уже успели отмыться от копоти и грязи, переодеться и даже поесть.
Но усталость с лиц никуда не делась.
У кого-то дрожали пальцы, когда он брал чашку.
Кто-то слишком прямо сидел, будто боялся расслабиться.
Кто-то, как Черкасский, выглядел так, словно готов был снова идти в бой хоть сейчас