Сталь и хлопок - Руслан Мухич

для станков — своего производства у нас на Юге почти нет, а хорошую английскую или шведскую сталь ищут все, у кого есть хоть какое-то дело с металлом. Химические реактивы — для аптек, для промышленности, для чего угодно, что требует точной химии, а не гадания на глазок. И хинин с прочими медицинскими препаратами — того, что сейчас привозят от случая к случаю, через десятые руки, по завышенным ценам, потому что никто не наладил это как следует.

Ничего революционного на слух — обычная торговая линия для человека, у которого уже есть завод и аптека, требующие именно этого сырья. Ровно настолько скучно, чтобы никто не стал вникать глубже, и ровно настолько логично, чтобы никто не усомнился в целесообразности. Братья отреагировали ровно так, как я и ожидал. Александр хмыкнул, не отрываясь от тарелки, с тем выражением, каким смотрят на очередное чудачество младшего родственника, у которого, видимо, руки чешутся заниматься чем угодно, лишь бы не сидеть спокойно. Натаниэль слегка скривился — не враждебно, скорее с профессиональным скепсисом банкира, для которого маленькие партии дорогого товара звучали недостаточно масштабно, чтобы тратить на них разговор. Бенедикт, как обычно, промолчал так выразительно, что и говорить было незачем.

Йеремия молчал дольше остальных, крутя в пальцах бокал, а потом, когда общий разговор за столом сместился на что-то другое, наклонился ко мне и произнёс вполголоса, так, чтобы услышал только я:

— Моя кредитная линия для тебя только что увеличилась, Генри.

— Прости?

— Хинин, сталь, реактивы, — сказал он, глядя не на меня, а куда-то в сторону, будто мы обсуждали погоду. — Я бы поучаствовал вот в этом точно. Не в станках для твоего завода, я там ничего не понимаю, а вот в этом.

Я почувствовал знакомый холодок расчёта — не подозрительность, скорее уважение к человеку, который так быстро разглядел суть за скромной формулировкой.

— Присылай своего стряпчего на завод, обсудим детали, — сказал я так же тихо. — Но пока что предупреждаю — толком ничего ещё нет. Я только собираюсь в Ливерпуль, разбираться с тонкостями поставок, ценами, объёмами. Может статься, что вся затея не стоит тех денег, что в неё придётся вложить.

Йеремия улыбнулся — той самой быстрой, острой улыбкой, за которой всегда угадывался расчёт куда более трезвый, чем его лёгкий тон.

— В любом случае договоримся, — сказал он, но не спешил возвращаться к общему разговору за столом, как я ожидал. Вместо этого он ненадолго замер, глядя куда-то поверх моего плеча с тем прищуром, с каким считают цифры в уме. — И да... тебе ведь понадобится что-то возить не только туда, но и обратно. Суда не должны ходить порожняком в одну сторону — это чистые убытки на фрахте, а ты не станешь платить за пустой трюм.

— Разумеется, — сказал я, ещё не понимая толком, к чему он клонит.

— Возьмёшь мой хлопок? — Он произнёс это так ровно, словно спрашивал, не передать ли соль, хотя оба мы прекрасно понимали, что речь идёт вовсе не о мелочи. — Не как одолжение — как дело. Дам хорошие комиссионные, лучше, чем ты получишь от чужих, которые тебя ещё не знают и будут торговаться за каждый цент. А заодно и залоговую схему через твои ливерпульские конторы наладим — я слышал, у тебя там уже есть подходящие люди для такого.

Я посмотрел на него внимательнее, чем позволяла светская обстановка семейного обеда. В его лице не было ни намёка на снисходительность, с какой на меня смотрели братья ещё минуту назад — только расчёт, быстрый и уважительный одновременно, каким смотрят не на забавного младшего родственника, а на равного партнёра по сделке.

— Это уже тема не для десерта, — сказал я, — а для разговора твоих юристов с моими.

— Именно это я и имел в виду, — согласился он с улыбкой, в которой мелькнуло что-то похожее на удовлетворение человека, удачно закинувшего крючок. — Пришлю своего стряпчего на завод на следующей неделе. А пока, — он поднял бокал на дюйм, почти незаметно, — приятного аппетита, Генри.

И вернулся к общему разговору за столом с видом человека, для которого дело было решено, даже если бумаги ещё предстояло написать.

Теперь, покачиваясь на волнах Атлантики двумя неделями позже, я вспоминал этот разговор с той же ясностью, с какой держал в голове весь остальной план. Йеремия успел разглядеть в скромной торговой линии то, чего не заметили его старшие братья — не потому что был умнее их всех вместе взятых, а потому что единственный из них действительно слушал, что я говорю, а не просто ждал своей очереди сказать что-то в ответ.

Верфь Лэрдов начиналась задолго до самой верфи: с моста через Мерси открывался вид на частокол мачт и голых стапелей, а над Беркенхедом висела та же копотная дымка, что и над Бирмингемом, только с примесью солёного ветра. Паром высадил нас у самых ворот, и первое, что бросилось в глаза, был не корабль и не кран, а тишина, странная для места, где полагалось бы грохотать. Оказалось, обед. Тысяча человек одновременно жевали хлеб с сыром, и от этого даже клёпка на полкорпуса будущего парохода выглядела застенчиво притихшей.

Меня не повели, как рядового заказчика, в общую контору с очередью клерков за конторкой. Едва я назвал фамилию, из внутренней двери выскочил человек лет сорока, в сюртуке чуть лучшего кроя, чем полагалось бы простому клерку, с бакенбардами, подстриженными по линейке, и с типичным выражением лица: этот клиент важен, не облажайся. Мистер Гримшоу, представился он, старший конторщик по заказам, прикреплённый лично ко мне на всё время переговоров. Я узнал это чувство: примерно так суетятся вокруг клиента с депозитом в девять нулей, разве что здесь депозит измерялся тоннажем.

— Прошу вас, мистер Лафайетт, — сказал он, разворачивая на столе рулон чертёжной бумаги с уже нанесённым, судя по всему стандартным, контуром грузового парохода. — Начнём с азов. Триста пятьдесят тонн, осадка двенадцать футов, скорость восемь узлов на хорошем угле. Такой корабль возит хлопок и не жалуется.

— Осадка десять, — сказал я. — Максимум.

Гримшоу поднял бровь ровно на ту величину, которая у английского клерка заменяет вскрик.

— Десять футов в грузу, сэр, это не пароход, это баржа с трубой. Вы теряете остойчивость, теряете трюм, теряете...

— Я теряю доступ в порты, куда с двенадцатью футами осадки не войти вовсе, — перебил я. — Саванна, Нассау, дела у меня там, а не там, где удобно. Бар на входе мелеет в отлив так,