Стрелец и корсар - Даниил Сергеевич Калинин

Последний рухнул, как подкошенный — а Гольтяев вдруг почуял, как что-то горячее обожгло его бок… В горячке боя он не услышал хлопка тетивы и свист стрелы; между тем лучник, не рискнувший пускать стрелы в мешанину сражающихся, теперь уже наложив на тетиву новый срезень.

— Обходим его!

Евстафий молча кивнул, рассерженным сикачем метнувшись к деревьям; отставая от него на долю секунды, к лучнику метнулся и Сергий… В очередной раз звонко хлопнула тетива — и сотник вдруг охнул; звук его стона был тихим, но страшным.

— Твааарь!!!

Голова добежал до лучника, в последний миг дрогнувшего и попытавшегося отступить. Тать уже наложил стрелу на тетиву — и наверняка бы успел пустить ее в цель, если бы не испугался! Однако миг промедления и страха обошлись вору дорого; он еще попытался закрыться луком — но тугое древко не смогло остановить наточенную сталь, устремившуюся к самой голове…

— Евстафий!

Голова опустился на колени рядом с сотником. Последний, поймав стрелу в плечо, прижался спиной к дереву — и медленно по нему сполз… Дыхание стрельца стало хриплым, прерывистым — и кровь темной струйкой потекла из раны. Евстафий было взялся за древко, надеясь вырвать стрелу из тела — но Сергий остановил его движение.

— Обожди. Древко кровь затворяет, до лекаря лучше довезем.

Сотник лишь вымученно улыбнулся:

— Несчастливое какое-то плечо… То кистенем по нему, то стрела! А ведь до Москвы-то всего пара переходов осталась…

— Вот именно, друг! Вот именно. Так что дотянешь, обязательно дотянешь…

Буран обошел стрельцов стороной; приказ благополучно миновал лес, на поле за которым действительно оказалась деревенька — чьи огни и заприметил Евстафий. Небольшая, всего-то в десяток дворов — но с добротными, крепкими избами и дымком из труб… Местные жители, сперва испугавшись незнакомых воинов, все же вышли навстречу — а вот узнав царских ратников, засуетились, предлагая кров да ужин.

Гольтяев, однако, приказал осмотреть дворы — выявив, где не нашлось мужиков; трупы татей свалили на снег прямо за околицей, но местные их не узнали. Или не захотели узнавать… Хотя то было и странно — что разбойники устроили засаду неподалеку от деревни. «Недостающих» мужиков в домах также не обнаружилось — и чуть успокоившись, голова разрешил ратникам размещаться на постой.

Строго предупредив, впрочем, что ежели кто из воев потравится купленными у селян харчами, или на кого из ратников ночью вздумают напасть — то суд стрелецкий будет скорым и жестким! Никто, впрочем, озоровать не стал — и ночь прошла благополучно.

Тем более, что местная баба-повитуха оказалась большой умелицей, и сумела и стрелу удалить, и рану сотника затворить…

Наутро же, едва солнце успело подняться над горизонтом, приказ снова двинулся в путь. И раненый сотник, так уж вышло, крепко ошибся — он пророчил два перехода, однако многочисленные купола московских храмов показались впереди уже ближе к закату, отражая царственный багрянец клонящегося к горизонту светила… Отстроился стольный град после удара Девлет-Гирея, как новая засияла Москва! Златоглавые соборы, белые стены Китай-города и далекий покуда Кремль; бесконечные посады, растущие вокруг крепостей, как грибы после дождя — все это предстало перед пораженными ратниками во всем своем необъятном величии и красоте…

Гольтяев широко, торжественно перекрестился — и жест его подхватили прочие воины. Путь их был наконец-то окончен!

Наконец-то они дома…

Через три месяца после битвы при замке Лоде.

Утро в стрелецкой слободе наступило не с пением петухов, а с глухого, ритмичного гула, который, казалось, поднимался из самой земли. Вчера был воскресный день, выходной — и после утренней службы ратники проводили время с семьей или на торгу, кто-то просто отдыхал — а неженатые новики отправились гулять по стольному граду. Скромные слободские радости… Но с первыми лучами солнца нового дня, пробившимися сквозь молочно-белый туман над Москвой-рекой, стрельцы уже двинулись к ратной площади, вытоптанной до каменной твердости.

Воздух пока еще пропитан запахом сырой земли, дыма из труб — и тем особым духом, что исходит от стволов тщательно вычищенных пищалей.

Стрельцы покидали свои дома не как люди, отягощенные вчерашним пиром, а как части единого механизма, приводимого в движение невидимой рукой долга! Скрип кожаных перевязей, лязг железа, мерные удары сапог по деревянным настилам мостовых — все это сливалось в единый звук пробуждающейся слободы. И ведь никто не опаздывал! Опоздание в день учений карается строго — и наказание ждет не только молодых еще, не успевших опериться новиков, но и старых уже служак…

На обширном выгоне, расчищенном от камней и кочек, уже выстраиваются полнокровные стрелецкие приказы — всего три тысячи человек! Сотники, прохаживаясь вдоль ровных рядов своих стрельцов, придирчиво осматривают их снаряжение и кафтаны. Взгляды командиров скользят по берендейкам и висящим на них зарядцам, по плотно закрытым натрусницам — влага утренней росы не должна намочить порох!

— Игнат. — Евстафий обратился к рослому новику негромко, но отчетливо, чтобы услышали сослуживцы. — Горлышко твоей натрусницы раззявлено, словно вороний клюв. Зелье огненное схватит росу, и вместо выстрела будет пшик.

Стрелец засуетился, задергался под негромкие смешки товарищей, но смех их тут же оборвались — словно отрезало. По выгону, размеренно ступая, шел стрелецкий голова Гольтяев. Его присутствие мгновенно изменило настроение ратников — недавнюю расслабленность или дремотную тяготу как ветром выдуло! Даже воздух стал словно бы плотнее, а спины стрельцов непроизвольно выпрямлялись в струну… Приказный голова, пользующийся едва ли не воеводскими правами, Сергий уже давно и прочно завоевал уважение ратников — своей справедливостью, умом, ратной выучкой. Среди стрельцов уже ходят байки и небылицы о подвигах приказного головы, в одиночку бившегося с десятком воров, срубившего при Молодях с полсотни татар (а некоторые называют уже и сотню!) — а при Лоде лично одолевшего немецкого рыцаря-воеводу в поединке.

И хотя байки на то и байки, чтобы перевирать и приукрашивать — но все же они имели под собой реальную основу…

Вскоре уже Гольтяев замер перед строем замерших стрельцов — и над ратной площадью установилась пронзительная тишина! Что впрочем, тотчас разрезал голос головы — низкий и вибрирующий, словно струна гуслей… Он разнесся над выгоном, достигая каждого участка площади — и каждого воина, напряженно и внимательно внемлющего Сергию:

— Братья!