Стрелец и корсар - Даниил Сергеевич Калинин

Что же самое удивительное — весть о стрелецком приказе, в одиночку (хотя это и не совсем так!) остановившему свеев у Лоде, летела теперь впереди отряда — опережая самых резвых гонцов. Купцы, встречавшиеся на тракте, кланялись стрельцам в пояс — и порой подносили служивым караваи свежего хлеба, студеный квас, вяленую и соленую рыбу, сало или солонину. Так что скромная в походе стрелецкая снедь неплохо разбавлялась купеческими гостинцами! Крестьяне же, зимой отдыхающие от непосильного труда на земле, высыпали вдоль околиц, поглазеть на храбрых стрельцов — специально равняющих ряды и принимающих самый, что ни на есть, молодецкий вид. Но и хлеборобы делились со служивыми самым дорогим — парным молоком, редкими зимой яйцами, сливочным маслом… И пусть стрельцам хватало всего по глотку молочка да половинке печеного в золе яичка, служивые понимали, насколько сложно добывать все с земли — и отрывать от семьи, порадовать ратников.

И ценили это едва ли не наравне с царской милостью…

Дорога на Москву была подобна живой артерии державы, пульсирующей вечной жизнью. Бесконечные вереницы разнообразных саней, груженых товарами, тянулись в обе стороны — и их полозья оставляли глубокие борозды в свежем снегу. Мешки с зерном, бочки со смолой, тюки с пушниной, «скирды» мороженой рыбы или сала, мед в бочонках… Все это курсировало в обе стороны — на полуночь, к Великому Новгороду, и на полудень, к Москве. Однако же, находились и простые путешественники — крестьяне, идущие на санях в гости к родне в дальнюю деревню, а то «калики перехожие», богомольцы. Последние, опираясь на посохи, брели неспешно, напевая духовные стихи — и их молитва смешивались со скрипом снега под ногами и гомоном прочих путников. Нередко встречались и растянувшиеся по снегу колонны верующих, участников крестного хода — и над головами их, словно боевое знамя, возвышался лик Спасителя.

И частые деревни по обеим сторонам дороги — где крестьяне в плотных кафтанах или полушубках встречали стрельцов приветственными криками, выводя с собой все семейство — включая и жен, и деток… Особенно же радовались стрельцам мальцы — разинув рты при виде блестящих копейных наконечников и двуручных секир, они во все глаза таращились на цветные стрелецкие кафтаны… И в глазах их живет восхищение!

— Тятя говорит, вы ливонцев давите, что волки овец заплутавших! –кричал мальчишка лет десяти, размахивая деревянным мечом.

— А мой сказывал, что один стрелец может десяток татар порубать. — вторил ему другой.

— А то, — ответил мальцам бывалый уже стрелец Прохор, усмехаясь в посеребренную сединой бороду. — Ливонец, он в латах блестящих, да в бою –как заяц в силках!

— Ахахахахах!!!

Дружный смех покатился по рядам ратников и околице, и даже Гольтяев не мог сдержать улыбки. Хотя в действительности воевать приходиться уже давно не с ливонцами — да и те не были такими уж зайцами…

Но детям не нужно покуда знать, как опасны вороги — пусть спят спокойно, без кошмаров. Да и вдруг кто из этих славных мальчуганов, ныне с восхищением пожирающих стрельцов глазами, позже сам окажется в числе ратников? Конечно, недооценивать ворога нельзя — но и не должно в сердце ратника с малых лет жить страху перед ворогом…

Очередную деревню миновали быстро, без привала — голова теперь неудержимо гонит стрельцов вперед. Ничего, погода пока хорошая; стих ветер, разогнавший облака — и солнышко вроде бы даже пригрело ратников. А за горизонтом, где тракт уходил в лесную чащу, виднеются тонкие струйки дыма — не от мирных печей, а видимо от костров, где греются купцы со своими людьми, иль прочие проезжие.

Иногда, правда, такой дым вьется и от тлеющих пожарищ… Но воспоминания о них лучше оставить в прошлом — битвы татары крымские, нескоро решатся на очередной набег!

Увы, но помимо татар крымских есть и сибирские — зачастившие с разбойными набегами на Строгановские владения. А глядя на них (да на прошлые успехи Девлет-Гирея) подняли свое восстание и черемисы, и казанские татары — аккурат после сожжения Москвы… Причем марийцы, не дождавшись подмоги от крымского хана, разбитого при Молодях, так и не унялись — и ныне нападают на купеческие караваны, перекрыв путь по Волге, нападают на русские поселения… Сами ведь роют себе глубокую могилу! Мятеж их обречен — ибо не может горсть бунтовщиков, коих не поддержали даже свои, горные черемисы, противостать мощи Московской державы! Но ведь каждая капля крови, пролитая на окраинах русскими ратниками, ослабляет царское войско.

И каждая весть о вражьих нападениях ложилась тяжёлым камнем на сердце стрелецкого головы… Неспокойно на рубежах Руси — даже сейчас, после всех побед, неспокойно.

Но то окраины — в сердце же Руси сейчас тишь и благодать. И столица уже близка! Кажется, что колокола ее уже гудят издали, призывая стрельцов к новой службе — и новым свершениям, в коих каждому ратнику приказа уготовано свое место. И Гольтяев, перекрестившись на восток, где за лесами уже угадывается силуэт белокаменной, горячо шептал:

— Господи, благослови путь ратников моих. Дай сил послужить верно — и исполнить все, что задумано…

Ветер подхватил слова короткой молитвы, унося их вперёд…

Монотонный марш не бывает таким уж скучным, когда рядом идут друзья. Когда заводится воями дружная, сильная песнь — в иной же раз мужики травят байки, шутки, иль делятся небылицами про небывалые успехи свои с женщинами… Сейчас Микола, бойкий на язык парень, травит байки про ливонских рыцарей — кои бились в латах немыслимых, да промышляли колдовством. Егор же, серьезный десятник, слушал молча, лишь изредка вставляя меткое слово, от коего все покатываются со смеху. Гольтяев этим разговором не мешал — зная, что в таких беседах куется не только дружба, но и ратный дух.

Но между тем, ветер вновь погнал тучи по небу — пока еще редкие, но с севера они тянутся свинцовой снежной стеной! И голова, с легким беспокойством обозрев небосвод, да понемногу клонящееся к закату солнце (день-то покуда еще короткий), уже всерьез задумался о будущем привале. Хорошо бы встать на постой в очередной деревеньке, что попадется на пути ратников! Стрельцы неприхотливы, могут улечься и на полу небольших крестьянских изб — в тесноте да не в обиде, как говорится в старой поговорке. А