Через океан - Игорь Алмазов

— Андрей Ильич! Идите к нам, нам нужен арбитр.

— По какому делу?

— По учёному.

Спорили трое: Литке, Врангель и Матюшкин. Спорили они о происхождении обычая, и спорили с таким жаром, будто от этого зависело плавание. Литке был в ударе.

— Господа, это идёт от римлян! — говорил он, размахивая рукой. — Нептун есть римский бог, и всякий, кто пересекал границу его владений, приносил жертву.

— Какую жертву? — спросил Врангель.

— Быка.

— Быка мы нынче не резали.

— Оттого что быка заменили человеком! — Литке даже привстал. — В том и смысл. Вместо жертвы окунают того, кто идёт впервые.

Матюшкин покачал головой.

— Я полагаю, что вы ошибаетесь, Фёдор Петрович.

— В чём же?

— В древности. Римляне через экватор не ходили вовсе.

— Ну и что?

— А то, что обычай не может быть старше плаваний, — Матюшкин говорил медленно. — Я полагаю, что он завёлся у португальцев, когда они пошли к Гвинее, и завёлся лет триста назад, не более.

— Триста лет тоже почтенно, — заметил Врангель.

— Почтенно, а не античность.

— А при чём тут долгота? — вдруг спросил Литке. — Не знаете? А при том, что крестят не только на экваторе. Крестят и при первом проходе тропика, и при проходе Горна, и при переходе за полярный круг.

— И что это значит?

— А то, что суть не в Нептуне и не в римлянах, — Литке сел. — Суть в черте. Всякий раз, как человек пересекает черту, которой не пересекал, с ним что-нибудь делают.

Тут он был, по-моему, ближе всех к правде.

— Стало быть, обычай про черту?

— Про черту.

Врангель оживился.

— Тогда вопрос. Где кончается суеверие и начинается традиция?

— А есть разница?

— Есть, — сказал барон. — Суеверие есть вера в то, чего нет. А обычай можно исполнять, ничего не веря.

— Стало быть, всё дело в вере?

— Стало быть, да.

— Нет, — сказал Матюшкин.

— Отчего нет?

— Оттого, что половина команды нынче верила всерьёз. — Он поглядел на них. — Вы бы послушали, что говорили про Ерофеева, когда у него рот не закрылся.

— Так ведь они простые люди.

— А обычай-то у них с нами общий.

Я сидел в углу и молчал. Молчать мне было труднее всего. Мне было что сказать в обоих смыслах.

Я мог сказать им про черту как человек своего века, который читал про обряды перехода и про то, что всякое общество отмечает границу испытанием. У меня для этого были слова, которых тут нет и не будет ещё сто лет. И я мог сказать им как лекарь: сегодня этот обычай снял с корабля то напряжение, от которого через неделю вылилось бы в драки.

И оба раза пришлось бы объяснять, откуда я это знаю. Так что я молчал вдвойне.

Филатов сидел в стороне и не сказал за весь вечер ни слова. Он пил чай и слушал, судя по лицу, невнимательно. Когда же спор пошёл по третьему кругу, он поставил чашку.

— Господа, обычай сей нужен не для Нептуна, — сказал Филатов. — Он нужен для того, чтобы человек, которого нынче окунули, завтра знал, что он свой.

И снова взял чашку. Тишина была недолгой. А после засмеялся Кутыгин.

— Вот. Целый вечер спорили, а Никандр Иванович в одну фразу уложил.

Литке открыл рот и закрыл.

— Позвольте, но античные корни…

— Они при вас останутся, Фёдор Петрович, — сказал Кутыгин.

Литке засмеялся вместе со всеми. А после отошёл к окну и стоял там, покуда спор не кончился; больше он в него не вступал.

* * *

Новицкий позвал меня к себе в одиннадцатом часу.

— Вершинин, зайдите. Дело есть.

Он сидел за столом при свече, и на столе у него лежали бумаги, и их было много.

— Садитесь. Работать будем.

— Над чем, ваше благородие?

— Над ведомостью.

Он подвинул мне лист. Листы эти я видел у него в руках десятки раз и ни разу не заглянул в них. А заглянув, понял, чем этот человек занят по ночам уже третий месяц.

Первое: корабельный журнал больных. Там значился всякий, кто побывал в лазарете, с указанием даты поступления, болезни, лечения и исхода.

Второе: месячная ведомость по медицинской части. Сколько больных и чем они больны, сколько выздоровело, сколько умерло. Её подписывает штаб-лекарь, после чего она идёт в Адмиралтейство.

Третье: расход аптеки по статьям. Всякий золотник хины, всякая унция опия, всякий аршин корпии — и против каждой статьи имя больного и число.

— Ваше благородие, это же…

— Это то, за что с меня спросят в Кронштадте через три года, — сказал Новицкий. — Всякую строку. И вот тут у меня беда.

— Какая?

— Двадцать шесть человек. — Он положил ладонь на лист. — Как я их назову?

Я поглядел. В графе «болезнь» против двадцати шести фамилий стояли прочерки.

— Напишем «спорынья», — сказал я.

— Нет такой болезни.

— Как нет?

— Так, — Новицкий поглядел на меня. — В номенклатуре нет. Есть перечень, по которому составляют ведомости, и его в Петербурге знают наизусть. А спорыньи в нём нету.

— Отчего?

— Оттого, что её никто не признал болезнью. Признают лет через сорок, может быть.

— Тогда что писать?

— Вот и подумаем. Первое: горячка.

— Отчего горячка? У них жара не было.

— Оттого, что горячка есть в перечне и её примут без вопросов. — Штаб-лекарь поморщился. — А беда в том, что двадцать шесть человек с горячкой на одном судне есть повальная болезнь.

— И что?

— И то, что по такому рапорту нас в Рио не пустят.

— Как не пустят?

— А так: придём, объявим двадцать шесть горячечных — и нас поставят на карантин. На две недели, а то и на три; и никого не пустят на берег.

— Дальше?

— Второе: Антонов огонь.

— Тоже нет?

— Тут хуже, — Новицкий поглядел на меня. — Антонов огонь есть, и его примут. Только по нему выйдет, что у нас на корабле двадцать шесть человек с омертвением, а о таком докладывают особо.

— И?

— И приедет комиссия — в Кронштадт, через три года, к старому судну и