Митяй - Дмитрий Лифановский

— Да век воли не видать, — побожился Санин.

— Ты что, вор?

— А в рыло?

— А какого тогда воровскими обещаниями тут разбрасываешься? — я раздражённо дёрнул щекой.

— Все так говорят. По-пацански значит.

— По-пацански, это вон как Лёшка Волох вкалывать до седьмого пота и в первый же год работы в бригаде в передовики вырваться. А вот эту дешёвую блатнягу ты Копыту оставь. Это по нему давно тюрьма горючими слезами плачет, вот пусть он волей и клянётся.

— А ты что, сильно правильным стал? — набычился Стёпка, но спорил уже больше по инерции, только чтобы не давать заднюю перед Вяткой и девчонками, которые замерли в дверях кухни с тарелками в руках. На самом деле по его глазам было видно, что он и сам уже не рад своей неуместной уркаганской эскападе, вырвавшейся ради красного словца.

— Почему стал? Я таким всегда был, просто вы не присматривались, — хмыкнул я, заканчивая настройку, и, лихо подмигнув замершим в дверях с чашками девчонкам, ударил по всем шести.

Густой, чистый, невероятно красивый звук заполнил комнатку. А я понял — я влюбился! Окончательно и бесповоротно. Но нельзя отбивать девушек у своих друзей, тем более таких, как Герцогиня!

— Так откуда гитара, Стёпа?

— Подарили, — буркнул Санин, ещё дуясь на меня.

— Это кто ж такие подарки дарит? Может, там ещё есть?

— Неа, нету, — мотнул головой Степан. — Дядя Ваня подарил. Сосед наш. Трофейная! С фронта! — в голосе парня было столько гордости, будто он сам — лично в неравной рукопашной схватке отбил Герцогиню у гитлеровцев.

— А сам он почему не играет?

— Так нечем, — пожал плечами Санин, — руки нет у него ещё с войны.

— Ясно, — настроение испортилось. Я даже понял, почему неизвестный дядя Ваня подарил такой инструмент пацану. Почти полтора десятка лет смотреть на красавицу и не иметь возможности взять её в руки, заставить эти струны петь и рыдать. Как он раньше от неё не избавился? Я бы столько точно не продержался. И надо же, не продал, не пропил, как можно было ожидать, — отдал, чтобы играла и радовала.

— Ну что, музыкант, сыграешь нам или так и будешь брынькать по одной струне?

Я вздрогнул. Сердце окатило ледяной волной. Впервые в этом мире меня назвали по позывному. Взгляд метнулся к двери, откуда с парящим чайником, прихваченным полотенцем, появилась радостная тётка. Взгляд её светился тёплой ласковой иронией и, наверное, всё-таки любопытством. И не по позывному она меня назвала. Просто подтрунивает. Не верит в племянника. Только вот доказывать уже ничего не хотелось. Да и играть не хотелось. Но ведь ждут. Если бы не Зина, отказался бы. А так… Только попроще надо что-то. Хотя уже понимаю, что играть могу. Но навыки восстанавливать придётся.

Взгляд зацепился за унылый осенний пейзаж за окном, и пальцы сами легли на гриф:

Осень — она не спросит, осень — она придёт,

Осень немым вопросом в синих глазах замрёт.

Осень дождями ляжет, листьями заметёт,

По опустевшим пляжам медленно побредёт.

А как приятно наблюдать, как удивлённо округляются глаза замечательной моей родственницы. Как удивление сменяется теплом и гордостью. Ничего, дорогая моя любимая тётя Зина, я придумаю, как найти для тебя самых лучших врачей, что есть сейчас на Земле! Нельзя, категорически невозможно допустить, чтобы такая чудесная женщина оставалась без детей. Да, я знаю, что все твои ученики — всё равно что родные для тебя. Но это не то. Поверь. Я знаю!

Может быть, не заметишь рыжую грусть листвы,

Может быть, не ответишь, что вспоминаешь ты,

Или вот это небо — синее как вода,

Где ты ни разу не был, не приходил сюда.

Глаза наших юных одноклассниц затянулись романтической поволокой, а щёчки заалели румянцем. Интересно, какие мысли сейчас витают в их милых головках? Хотя нет! Не интересно! В головах у женщин всё ещё хуже, чем в их безразмерных дамских сумочках. И погрузившись в этот хаос замыслов, намерений, планов, фантазий, можно не вынырнуть обратно.

Пусть тебе снится лето, я тебе улыбнусь,

И под бровями где-то чуть притаилась грусть.

Где-то под сенью весен кто-нибудь загрустит,

Молча ложится осень листьями на пути…

Эту песню в далёком моём детстве — том, застойном — пел мой отец. Потом пацанами её пели на скамейке во дворе для своих девчонок мы. Даже на последней для меня войне я её слышал от молодых ребят. И только сейчас, закончив петь, я вспомнил, что она имеет вполне конкретного автора — Ирину Александровну Левинзон. Кстати, тоже, как я помню, мою теперешнюю ровесницу.

Вот и встали мы с тобой, брат Митрий, на скользкий путь плагиата. И можно сколько угодно убеждать себя в том, что всё это делается ради спасения страны, — я-то сам буду знать: это ложь от лукавого. Тем более, распевая песенки, страну не спасти. «Винтовка рождает власть!» Эх, мне бы вместо гитары винтовку! И знаю же, где взять. Вот только надо придумать как.

— Дима, что за песня? Это ты сам сочинил? — восхищённо выдохнула Зинаида.

— Нет, — я яростно замотал головой, — слышал где-то.

Судя по тому, как все закивали, — не поверили. Стыдно-то как! Но ведь пел, пою и буду петь. Потому как не удержусь. Знаю я себя. Эх! Простите меня, авторы! Надеюсь, вы напишете много других прекрасных стихов и песен. А мне уж оставьте моё — ворованное! А ещё Стёпку тут обвинял в криминальных наклонностях.

— А ещё спой, — в глазах прекрасной половины человечества и нашей маленькой компании читалась нет, не просьба, настойчивое требование. Да-да, именно так! Как масло масляное. Если я сейчас же, сию минуту не утолю их тягу к прекрасному, меня уничтожат, полностью аннигилируют. Ибо не стой на пути женщины в её желаниях.

И я продолжил своё грехопадение, погружаясь всё глубже и глубже в пучину плагиата.

Никого не пощадила эта осень.

Даже солнце не в ту сторону упало.

Вот и листья разъезжаются, как гости,

После бала, после бала, после бала…

Эти двое в тёмно-красном

Взялись за руки напрасно:

Ветер дунет посильней — и всё пропало.

А этот в жёлтом, одинокий,

Всем бросается под ноги —

Ищет счастья после бала, после бала.

А один совсем зелёный,

Бурным танцем