Старшина. Том 1 - Павел Смолин

Осипов стоял у котла с черпаком в руке и улыбался. Первый раз за неделю он стоял у котла, а Пахомов — нет.

Буров спустился в овраг с гнедой и пристроил её у кухни, рядом с лошадьми. Пахомов вернулся от ручья с мокрыми красными руками и сразу увидел.

— Убери. Моим тесно.

— Твоим, — фыркнул Буров. — Твои сено жрут, а возят кашу. Моя раненых возит.

— Каша важнее! — повысил голос Пахомов.

— Вот у Анны Сергеевны и спроси, что важнее. — Не растерялся Буров.

Пахомов покосился на Зорину, но спрашивать не стал. Гнедая осталась у кухни.

* * *

Климов приметил одного среди окруженцев — он держался особняком. Худой и опрятный: насколько можно быть опрятным на третий день в лесу. Гимнастёрка застёгнута, подворотничок, пусть серый, но пришит. Ложку перед едой он протёр платком. После еды снова протёр и убрал в чехол.

Буров посмотрел на это, покачал головой и отвернулся.

— Барин, — проворчал он. — Ложку ему платком. У нас в Выселках так ел только поп, и то на Пасху.

Кулагин, проходя мимо, задел вещмешок опрятного носком сапога. Опрятный сразу подтянул мешок к себе.

— Не трогай, — гаркнул он.

— Да я и не трогаю, — отозвался Кулагин. — Я мимо иду.

— Вот и шуруй мимо.

Кулагин остановился. Он не мог пропустить такого разговора.

— Ты кто такой будешь, чистый?

— Трошин. Киномеханик.

Это решило всё. Кулагин сел рядом.

— Кино крутил? — с нескрываемым восхищением спросил он. — И «Весёлых ребят»?

— Сорок раз, — ответил Трошин.

— А Орлова там…

— Орлова там — плёнка на седьмой части рвётся. — Трошин говорил устало и снисходительно. — Где она на крыше поёт. Я её там шесть раз клеил. Ацетоном. Ты кино смотришь, а я его чиню.

— Так это ж совсем другое, — растерялся Кулагин.

— Вот именно.

Жук, который до того молча курил, вдруг тоже проявил интерес:

— А какой у тебя был аппарат?

— «Украинец», — вздохнул Трошин. — Передвижка.

— Мальтийский крест там как? — со знанием дела поинтересовался Жук.

Трошин посмотрел на Жука совсем другими глазами.

— Изнашивается, — задумчиво произнёс он. — Я его сам перетачивал. Напильником.

— Напильником? — Жук поднял брови. — Мальтийский крест — напильником? Во даёшь!

— А чем ещё? — Приподнял брови Трошин. — Запчастей в районе нет. Крутимся, как можем.

Через десять минут они сидели вдвоём над кусочком бересты и чертили на нём ножом какие-то шестерёнки. Кулагин, лишённый собеседника, сидел притихший и поглядывал на них с обидой.

— Нашли друг друга, — пожаловался он Климову. — Два механизма.

Климов подошёл к Трошину поближе — хотел спросить, откуда он и где их часть. Трошин поднял глаза, увидел старшинские треугольники и галун. Тут же поднялся. Руки сами вытянулись по швам, лицо побелело.

Сомов оказался рядом в ту же секунду.

— Сиди, Лёша, — негромко приказал он. — Это свой старшина. Не тот.

Трошин сел. Сомов зыркнул на Климова тяжело и предупреждающе.

— Не надо его, старшина. Он у нас начальства не любит. Был у нас один… под Борисовом. Не надо.

Климов кивнул и отошёл. Расспрашивать не стал.

* * *

Пашкова Климов узнал не сразу. Голова у того была обмотана грязным бинтом по самые брови, лицо исхудало. Он сидел в стороне, у самой кромки оврага, и смотрел на огонь.

Узнал его Долгов. Встал, подошёл, остановился в двух метрах и замер, не зная, что сказать. Пашков поднял голову.

Долго смотрели друг на друга. Пашков смотрел снизу вверх на высокого костлявого Долгова. Климов видел, как меняется его взгляд. Тогда, у шоссе, Пашков лежал на плечах у Долгова почти без памяти. Лица, наверное, не запомнил. Запомнил что-то другое: рост, запах, как шли.

Пашков молча взял свой котелок. Там оставалось ещё полкотелка каши, он берёг на утро. Отложил ровно половину в долговский котелок и поставил котелок обратно на землю.

Долгов покраснел до самых ушей и сел рядом. Ели вдвоём, без разговоров, глядя в огонь.

Климов отвернулся.

— Пашков? — уточнил подошедший Громов вполголоса.

— Пашков. Из охранения. Двадцать шестого.

Громов кивнул. Достал из планшета тетрадь с ротным списком, нашёл нужную фамилию и аккуратно вычеркнул. Потом подумал и написал сверху мелким почерком: «Вернулся».

Гуревич тем временем обходил чужих с листом бересты на колене. Спрашивал фамилию, часть, откуда родом. Писал карандашом на белой стороне. Береста скручивалась, Гуревич придерживал её пальцем.

— Новгородцы не врали, — похвастался он старшине. — Пишется. Только карандаш скользит.

— Зачем вам? — уточнил Климов.

— Затем, что если кого из них убьют, должно остаться, кто это был. — Гуревич подул на бересту. — Бумаги нет, а береста есть. Вот и пишем.

* * *

Утром седьмого июля Громов собрал всех у кухни. Чужих тоже.

— Идём на восток, к Месреде, — сообщил он. — Там переправа и полк. Кто с нами — встаёт в строй по взводам. Сомов, ваши люди — во второй взвод.

Сомов не двинулся.

— Мы сами пойдём, товарищ лейтенант, — ответил Сомов. — У меня свои люди. Мы на Могилёв, по шоссе. Там наши.

— По шоссе — немцы, — возразил Климов.

— А ты почём знаешь? — Повернулся к нему Сомов. — Ты, старшина, там был? Я вчера по шоссе шёл. Пусто.

— Вчера пусто. Сегодня — нет, — пожал плечами Климов. Мол, тебе решать.

— Может, нагадал тебе кто на кофейной гуще, а ты и поверил?

Климов решил не отвечать. Можно было рассказать про машины, которые шли по шоссе вчера у Селища в обе стороны сразу. Только сержант решил спорить с самого утра, и машины тут не помогли бы.

* * *

Кулагин наблюдал за разговором с большим интересом. Сомов ему не нравился: сиплый, злой и с чужим старшиной на «ты» с первого слова. Кулагин ждал, что старшина сейчас его осадит. Вежливо, как он умеет, когда злится — по ниточке, до мокрого места.

Старшина почему-то молчал. Лицо тоже ничего не выражало. Попробуй разберись, что там у него в голове.

Вместо старшины ответил Рябухин. Он вразвалку подошёл сбоку. Широкий, с короткой шеей. Неторопливо встал между Сомовым и старшиной, обожжённой щекой повернулся к Сомову.

— Ты,