Гимны - Клод Опусов Старший

меч о двух краях в руке». На этой строке мальчики во дворе хватаются за пояс, где меча нет. Меч у бедра я видел у тех, кто клал стену: днём в руке камень, на поясе меч, от зари до звёзд; ночью ложем был камень кладки, спали вдоль неё головой к камню, и меч лежал под рукой. Меч в песни нужен, чтобы связать царей оковами, а знатных — железными цепями и совершить над ними суд записанный. Царей в оковах я видел только на камне, высеченных чужими резчиками. Суд записанный — дело писца; суды я записывал, и чужих царей среди них не было.

Ту, которой кончают утро, певцы начинают кличем и кончают кличем. Хвалите Бога во святых Его, хвалите Его в Тверди Его силы, по силам Его и по множеству Его величия. Твердь в табличках Энки — тот же Кованый браслет; сквозь него шли с Нибиру корабли сошедших с небес, и кормчие боялись его больше всего на пути. Певцы ставят хвалу туда, где боялись кормчие. Кладу рядом.

Дальше песнь перебирает всё, чем хвалят, и к ней у Дома выносят всё, что есть. Священники берут серебряные трубы: трубить в них велено только сыновьям Аарона. Левиты — гусли и кифары, кимвалы звонкие и кимвалы клича; большие медные бьют на последнем слове, так что с карнизов Дома срываются голуби. Тимпана и хоровода при Доме нет: тимпаны у девушек в праздник, хоровод — на площади; их певцы поют словом. Свирели при Доме тоже не держат, но в то утро пастухи у ворот играли, и свирель была слышна со двора. Струны песнь называет отдельно, будто их мало было в гуслях.

«Всякое дыхание да хвалит Господа». На этой строке поют все, кто стоит во дворе, — у кого голос, у кого шёпот. В табличках Энки первое дыхание человеку вдохнула Нинхурсаг, Госпожа Жизни, — раз и другой, пока он не закричал. Певцы велят хвалить всякому дыханию; кладу рядом. Дыхания у меня теперь на полстроки; на эту хватает. «Да будет» здесь не говорят: последнее слово — снова клич, и двор кричит его певцам в ответ.

Этой песнью певцы кончают утро, и в числе она у меня последняя. Певцы завернули гусли в овчину и разошлись. Пастухи у ворот ещё играли.

Этой зимой я сосчитал песни. Мне восемьдесят пять. На освящении стены я шёл впереди первого хора; теперь от покоя до ступеней меня водят под локоть, как я когда-то водил к воде Иоседека, отца моего по связке. У края нижнего двора левиты оставили мне камень: ноги у меня стали слабее глаз. Каждое утро после жертвы я сижу на нём, а сыны Асафа поют на ступенях между дворами; священники трубят в серебро, певцы бьют в медь, и голоса поднимаются по ступеням вместе с дымом. Песни второго Дома я слышу так с тех пор, как пришёл к Дому.

Записывал я так, как писцы в Вавилоне ведут перечни песен дома Мардука и дома Набу; такие перечни я переписывал в доме табличек при дворе. От каждой песни — первая строка, под чертой — итог: так учили и меня, мальчиком, в доме Набу. Старший из сынов Асафа, старик немногим моложе меня, после службы садился рядом на камень и говорил мне песни по порядку, в каком их учат мальчики хора: сперва надписание, если оно есть, потом начало. Мальчики хора садились у наших ног и шёпотом повторяли за ним начала. До конца он пел не каждую: для перечня хватает начала, остальное я слышал на ступенях. Днём я писал на воск, вечером переносил на глину. На это ушла зима.

Сложил я их дважды: от первой до последней и обратно. Так отцы считали огни постов на краю — от края до края и дважды. Огней я не считал никогда: при мне на краю было пусто. Мой край — черта под перечнем. Оба раза над ней вышло сто пятьдесят.

Таблички Иоседека я не перекладываю. Он клал песни по временам и певцам: молитву Моисея — в начало, реки Вавилона — к своему концу; так они и лежат, а мои легли за ними. Порядок, о котором я пишу здесь, — порядок певцов у Дома: так они держат песни в голове. Певцы у Дома — сыновья и внуки тех, кто пел Иоседеку у канала, и порядок у них отцовский. Его я записал на отдельной глине, строка на песнь, и положил при связке.

Перед всякой песнью певец говорит её надписание, как говорят имя отца. Перед первыми двумя старик не сказал ничего — начал сразу. Первая — о человеке, который не идёт туда, куда зовут нечестивые, не стоит на дороге грешных и не садится с губителями, а закон Господень твердит днём и ночью. «Как дерево у протоков воды», — пел старик: плод оно даёт в свой срок, и лист с него не падает. С нечестивыми не так. Они — «пыль, что гонит ветер» с лица земли, и на суде им не подняться. Деревья у протоков я видел шестьдесят три года: ивы у каналов, на которых висели гусли. Плода ивы не дают. С этой песни начинают учить мальчиков хора. За первой — другая, тоже без надписания: о царях земли, что сошлись на Господа и на помазанника Его. Кто её пел и по какому случаю, записал Иоседек; повторять не стану. Я спросил, почему у ворот счёта стоят эти две. Старик ответил: сначала человек, потом царь. Так учил его дед.

Связки у певцов на голос, и кончаются они не краем, как наши, а двумя словами: да будет, да будет. Таких концов в счёте четыре, и связок, выходит, пять. Первая идёт от человека у протоков до песни о друге, который ел хлеб царя и поднял на него пяту. Вторую начинают сыны Корея — о лани, что ищет воды, — а кончает песнь, над которой стоит имя Соломона; после двух слов в ней поют ещё строку: кончились хвалы Давида, сына Иессея. Давидовы идут и после неё, во всех трёх связках, что за ней; старик это знает и строку поёт там, где она стоит. Я оставил её там же. Третью начинают Асафовы — в них Сидящего на херувимах просят явиться, — а кончает Ефанова, о клятве Давиду и о престоле, брошенном на землю. Четвёртую начинает молитва Моисея, которой нет