Гимны - Клод Опусов Старший

Последний знак учитель назвал тише прочих. Пусть дойдёт до Тебя моя мольба; губы мои изольют хвалу, язык проговорит Твоё слово. Кончается песнь не словом «храню» и не словом «люблю», а просьбой: «Я сбился с пути, как пропавшая овца, — ищи раба Твоего», — потому что заповедей Его певец не забыл. Песнь писца кончается тем, что писец потерялся. Мальчики пропели эту часть громче всех: после последнего знака учить им нечего. Учитель отпустил их. Мальчик-левша по дороге к воротам подбежал к моему порогу и показал свой воск: последний знак у него вышел кривым. Я не поправил. Учитель задержался под навесом и поднял голову ко мне; я кивнул ему, как кивают через двор, когда дело сделано. Сам я ещё посидел на пороге, с воском на коленях, и до вечера ничего на нём не написал.

В то утро пастухи из Фекое пригнали к Дому ягнят рано и, пока ждали у ворот, играли на свирелях. Был первый ясный день после дождей, и на ступенях ещё стояла вода. Утро у Дома кончается хвалами. К этому часу жертва сожжена, дым над жертвенником редеет, песнь дня спета, и народ начинает оглядываться на ворота; тогда певцы, отложившие было гусли, берут их снова и поют последнее. Хвал немного, и не каждое утро одни и те же, а кончают их всегда одной. Я стою у ступеней каждое утро, сколько живу при Доме, и эти хвалы слышал чаще всех других песен. Стоять до конца утра мне теперь тяжело, но на хвалы я остаюсь всегда. Кладу их в конец.

Хвалу о творении певец начинает именем — Давида — и говорит своей душе: благослови Господа. Бог у него одет светом, как плащом, и небо Он растягивает, как кожу. На этом слове старший из сынов Асафа разводит руки, будто натягивает кожу на раму. Так в доме писцов при дворе натягивали кожи для царских писем: мокрую — на раму и сушить ровно, иначе строки поведёт. Небо у певцов натянуто ровно.

Следом строка, которая держит эту табличку: верхние покои Свои Он кроет водами. У нас кровлю кладут из балок и глины; у певцов над верхними покоями — вода. Вода над Твердью в табличках Энки — великаны во льдах и парах за Кованым браслетом; оттуда, из-за этой кровли вод, сошли Ануннаки. Песнь не правят; кладу рядом. «Облака — Его колесница, ходит Он на крыльях ветра»; посланников Он делает ветрами, слуг — пламенем. Колесницы я не видел никогда, посланников — тоже: колесница в связке стоит облаком над Шатром, и обоих я знаю по глине.

Бездна одевала землю, как одежда, и на горах стояли воды; от Его окрика они побежали, и Он поставил им предел — не перейти и не вернуться покрыть землю. В табличках Энки этот предел поставлен после воды: лук в облаке, знак договора, что вода больше не станет потопом. Лук я видел этой осенью над Иерусалимом, после дождя, — от горы до горы. Дальше песнь идёт по земле: родники в ущельях поят онагров, птицы подают голос из скал, трава растёт скоту, зелень — людям, чтобы выводили хлеб из земли, и вино веселит сердце человека. Лозу таблички Энки зовут даром Ануннаков после воды. Кедры Ливана, что Он посадил, насыщаются. Живыми я их не видел — только балками в кровле Дома; по книгам Господина Командования, в Кедровых горах лежат плиты Места Приземления, и балки Дома росли у их подножия. Луна у певца отмеряет сроки, солнце знает свой закат; ночью звери просят у Бога пищи, утром человек выходит на работу до вечера.

Потом море, широкое, где гадам нет числа, малым и большим, где ходят корабли, — «там дракон, которого Ты сделал играть в нём». Дракона я видел мальчиком каждый день: он идёт по синему кирпичу ворот Иштар, рогатый, на львиных и орлиных лапах, — зверь Мардука. В песни Мардука драконов на войну выводит Тиамат, и Мардук её рассекает. В табличках Энки в глубине завелись великие чудовища, и кости их потом находили высоко в горах. У певцов дракон не воюет и не лежит в камне: его сделали играть. Кладу все три.

Под конец всё ждёт пищи вовремя: откроет Он руку — насыщаются, отнимет дух — умирают и уходят в свою пыль, пошлёт дух — созидаются снова, и лицо земли становится новым. Коснётся гор — и они дымятся. Так дымился Хорив, когда в вершину ударил огонь из-под колесницы; это в книгах Господина Командования. Буду петь, пока жив, — кончает певец и снова говорит душе: благослови.

Хвалу Давида — так её называет певец — поют следом, без перерыва. Вознесу Тебя, Боже мой, Царь мой, и буду благословлять день за днём; род роду расскажет Твои дела. Так у нас передают и связку — из рук в руки, от того, кто держал, тому, кто будет держать. Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив, — эти слова в книгах Господина Командования сказаны у горы, когда Он проходил перед Моисеем, и там же записано, что Он не пел их, а называл условия договора. Певцы их поют. «Царство Твоё стоит во все века». В доме Набу мальчики переписывают список царей: царство спустили с неба, и оно ходило из города в город, пока не дошло до Вавилона. Царство в песни никуда не ходит.

Дальше у одних певцов есть строка, которой у других нет: верен Господь в словах Своих и свят во всех делах. Одни её поют, другие проходят это место не останавливаясь, и те и другие говорят, что так пели отцы. Кладу оба. Мне эта строка ближе прочих: верность словам — моё ремесло, я списываю, не правя. Поддерживает падающих, выпрямляет согнутых; глаза всех ждут Его, и Он открывает руку и насыщает всё живое. На этом месте старший раскрывает над двором ладонь. Близок Он ко всем, кто Его зовёт, и хранит тех, кто Его любит.

Потом снова клич — и новая песнь. Новую певцы поют старыми словами и не замечают этого: пойте Господу песнь новую, пусть Израиль радуется Сотворившему его, а сыны Сиона — своему Царю. Царя у нас нет. Певцы поют «Царю» и смотрят на двери Дома. Пусть хвалят Его в хороводе, на тимпане и гуслях; святые радуются на своих ложах. «Хвала Богу в гортани и