Воздушная кавалерия. Том 1 - Джек из тени

Я с трудом опёрся на локти и приподнялся. Руки слушались меня, торс, спина до середины тоже. Я чувствовал жесткую, колючую ткань одеяла, которым был укрыт.

А потом я посмотрел вниз.

Мои ноги. Они были на месте. Две бледные, незнакомые мне конечности безвольно лежали под одеялом. Да, ноги были там, я их видел, но они не были моими. Я смотрел на них как на пару ботинок, стоящих у кровати, не воспринимая конечности частью себя. Это предметы. Такие же, как пресловутые ботинки. Отдельные, чужие, не имеющие ко мне никакого отношения.

Руки. Руки слушаются меня. Я протянул одну и дотронулся ею до колена. Кожа была прохладной. Я надавил сильнее, ногти впились в кожу, обтягивающую колени. Пальцы давили, отчётливо чувствовали упругость мышц, но в ноге никаких ощущений по-прежнему не было, для нижней конечности этого прикосновения не существовало.

Вот она, реальность, она же и приговор. Абсолютно сухой и достоверный факт, а не мнимый диагноз, написанный на бумаге или произнесённый вслух врачом, а вынесенный самой реальность. Значит, треск позвоночника на палубе, что я слышал, не был моим предсмертным бредом. Это был вполне реальный звук, с которым оборвалась связь с нижней частью тела.

А вот и паника. Она накрыла меня гнетущей беззвучной волной, затопила моё сознание, не оставляя места для криков и истерики. Получается, что я, Кирилл Строганов, человек, который управлял сложнейшими беспилотными системами, и чей разум был главным инструментом и оружием, оказался заперт. Заперт в сломанной, дефектной, неремонтопригодной биологической машине.

Превратности судьбы. Я умер в своем мире, чтобы возродиться здесь. А для чего? Для того, чтобы провести остаток новой для меня, но всё же чужой жизни беспомощным обрубком, прикованным к креслу? А что мне ещё остаётся? Только смотреть на то, как этот удивительный, кажущийся нереальным мир с дирижаблями и магией-технологией проплывает мимо, за окном моей тюрьмы?

Яростное, но бессильное «Нет!» взорвалось у меня в голове. Я не хотел так! Я не согласен!

Тяжело дыша, я снова откинулся на подушку. Моё сердце колотилось о рёбра, как пойманная в клетку птица. Так, необходимо успокоиться и подумать. Любая система имеет уязвимости, любой код можно взломать, а любую ошибку можно исправить.

Уставившись в тёмный потолок, я с грустью подумал о том, что впервые в своей жизни (как в прошлой, привычной для меня, так и в настоящей, совершенно странной и ещё такой недолгой) я столкнулся с проблемой, у которой, казалось, не было решения. Потому что это была не программная ошибка, а фатальное повреждение железа. А такое не лечится патчами и обновлениями. Такое выбрасывают на свалку.

* * *

Дверь в каюту скрипнула, прервав мой внутренний анализ, и я повернул голову, чтобы посмотреть, кто ко мне пожаловал.

В открывшуюся дверь вошёл мой новый отец, Андрей Ильич. Выглядел он неважно и, казалось, что постарел лет на десять. Видимо, прошло уже несколько дней, которые я провёл в беспамятстве, а он, наоборот, не смыкал глаз. Его широкие плечи, обычно гордо расправленные, сейчас ссутулились, а лицо, которое в бою было волевым и яростным, превратилось в серую помятую маску. Воспалённые от постоянного недосыпа глаза смотрели исподлобья, и в них была такая вселенская усталость, что, казалось, одно неверное движение или ещё одна стрессовая ситуация, и бывалый воздухоплаватель не выдержит напряжения и обессиленно упадёт на пол.

Вслед за отцом, едва не толкая его локтями, в каюту вошёл ещё один человек. Это был корабельный лекарь — угрюмый мужик лет пятидесяти с седой щетиной, пропахший дешёвым табаком и спиртом, причем спиртом не медицинским. Его взгляд был таким же уставшим, как у отца, но в нем не было скорби. Наверняка он испытывал лишь профессиональную досаду механика, которого вызвали оживить сломанный и совершенно безнадёжный агрегат.

— Док, что скажешь? — хрипло спросил Андрей Ильич. В его голосе звучала надежда. Отчаянная, совершенно иррациональная надежда на чудо, в которое он сам уже не верил, но заставлял себя верить ради меня.

Лекарь проигнорировал вопрос и подошёл к койке, бросил на стоящий рядом табурет свой засаленный саквояж и посмотрел на меня. По его взгляду я понял, что для него моя тушка является всего лишь объектом исследования.

— Руками-пальцами шевелить можешь? — буркнул он.

Я сжал и разжал кулаки, тем самым отвечая на его вопрос.

— Хорошо. Так, голову тоже можешь поворачивать, а значит, шея цела. Уже неплохо.

Лекарь откинул одеяло и обнажил мои бесполезные и как будто мёртвые ноги. Затем достал из саквояжа длинную тонкую иглу. Я посмотрел на неё без страха, а с холодным любопытством, что было мною расценено как запуск диагностического теста с внешнего носителя.

— Сейчас буду колоть. Говори, если что-то почувствуешь, — распорядился он и, не дожидаясь моего согласия, ткнул иглой в бедро.

Я видел, как игла входит в кожу. Видел, как на коже остается крошечная красная точка. Но я ничего не чувствовал. Абсолютно ничего.

— Ну? — нетерпеливо спросил лекарь.

— Ничего, — мой голос прозвучал глухо и чуждо.

Лекарь хмыкнул и уколол снова, на этот раз игла проткнула икру. Потом стопу… С каждым новым уколом и отсутствием на него реакции надежда в глазах отца гасла, словно догорающая свеча на ветру. Он смотрел на эту процедуру, как на пытку, в то время как для меня этот тест лишь послужил подтверждением уже полученных данных. Закончив проверку, медик вытер иглу о штанину и убрал её обратно в саквояж, а затем выпрямился и тяжело вздохнул, собираясь с духом. Его взгляд был обращён не ко мне, а к отцу, так как выносил он приговор не пациенту, а его семье.

— Андрей Ильич… Чудес не бывает, — тихо, но отчетливо произнес корабельный врач.

И вот они, зазвучали молоты.

Первый удар.

— Поясничные позвонки… они раздроблены в крошку. Таковы последствия пылевого взрыва, так как таковой не рвёт на части, а дробит. Как результат — каша из костей.

Отец, услышал вердикт и качнулся, словно от удара, но устоял на ногах.

Второй удар. Ещё тяжелее.

— Нервный ствол позвоночника… он перебит. Совсем. Как топором канат перерубили. Ладно бы ещё просто повреждения какие были или зажат был, тогда другое дело. В его же случае шансов на восстановление просто нет.

Я увидел, что отец вцепился в край стола с такой силой, что побелели пальцы. Он