Граф поневоле - Павел Барчук

Зато мозг, паскуда, именно сейчас вдруг начал мыслить кристально ясно и чётко.

Сразу пришли три мысли.

Первая — про встречу. Меня звали в этот чертов «Сосновый бор» не для того, чтобы заключить сделку. Шепилов на самом деле уже всё решил. Встреча была нужна, чтобы я, идиот, оказался на старой дороге, в семь часов вечера, один, со сломанной тачкой.

Вторая мысль была про Лену. Даже не мысль, а какое-то дурацкое видение. Просто короткая вспышка: она стоит у стола в фартуке, вся в белом мыльном налёте, и ржёт надо мной, потому что я в третий раз перепутал натрий с калием.

Дурында моя. Скоро свидимся.

Третья мысль — самая разумная. Жаль, что поздно. Уж кому, как не мне знать золотое правило: если ты трижды отказался от предложения, а тебя всё ещё зовут за стол переговоров — всё это чушь собачья. Твою судьбу уже решили.

Хлопка я почти не услышал. Так, сухой щелчок, будто кто-то наступил на ветку.

И всё, что было мной, разом выключили. Как рубильник в щитовой.

Вообще, если верить всем этим чудикам, которые якобы пережили клиническую смерть, я должен был увидеть свет, тоннель и, возможно, какие-то картинки из прошлого. Ничего подобного.

Первое ощущение, которое испытал после собственной смерти, — боль. Причём эта боль была весьма характерной и очень знакомой. Последний раз такое случалось на первом курсе, когда на радостях не рассчитал с алкашкой и налакался в хлам.

Башка раскалывалась так, будто по ней всю ночь работали отбойным молотком, а потом ещё для верности переехали асфальтоукладчиком. Во рту ощущались отвратительная сушь и мерзость, словно я лизал пепельницу. Пульсация из затылка отдавала куда-то в глазные яблоки при каждом ударе сердца.

Какой, однако, у меня идиотский ад. Говорили, там — черти, сковородки. Оказалось — похмелье.

Стоп.

Похмелье.

Мёртвые не страдают с бодуна. Это факт. Значит, я… живой?

Мысль не обрадовала. Скорее удивила. Последнее, что помню, — ствол, направленный в лицо, сухой щелчок и добрая улыбка пацана. По всем законам логики я должен очнуться разве что в больничке, и то не факт.

Ладно. Допустим, мне достался криворукий киллер и он ухитрился промахнуться даже с такого расстояния. Мысль, конечно, абсурдная, но она хоть как-то объясняет тот факт, что я остался жив. Однако… твою мать, почему похмелье?

Открывать глаза не хотелось категорически. Я и не открывал. Просто лежал, прислушивался к собственному организму.

Что-то было не так. И не только с головой. Моё тело…

Оно ощущалось чужим, подозрительно лёгким. Будто я резко помолодел лет на тридцать и скинул килограммов пятнадцать разом. Не ныла поясница, к выкрутасам которой уже привык. Не тянуло правое колено, убитое ещё по молодости. Вообще ни черта не тянуло и не ныло. Если бы не адская головная боль, подумал бы, что мой организм удивительным образом обновился.

Чуйка снова зашевелилась. Тихо, недобро. Возникло чёткое ощущение приближающихся проблем. Хотя, казалось бы, куда ещё больше?

Я всё-таки открыл глаза и зачем-то поднёс руку к лицу. Пошевелил пальцами.

Эти пальцы меня сильно удивили. Они были длинными, тонкими, с гладкой кожей. С молодой кожей, так точнее. Ни мозолей, ни старого ожога между большим и указательным. Ни шрама на костяшке.

Я мог поспорить на всё, что имею, — рука категорически не моя.

Какого хрена⁈

Так. Спокойно, Андрюха. Просто выдохни и анализируй ситуацию. Разберёмся.

Я медленно приподнял голову и попытался осмотреться.

Комната небольшая. Потолок низкий, тёмный, из старых брёвен. Поперёк него — толстая балка, об которую по неосторожности можно долбануться головой. Стены такие же — голое бревно, в пазах торчит пакля. Ни обоев, ни краски. То есть это… изба. Точно! Прямо самая настоящая изба.

Одно маленькое окошко, и вместо стекла в нём — что-то мутное, желтоватое, натянутое, как бельмо. Поэтому свет в комнату проникал очень скудный.

Я прислушался. Где-то за окном, если это убожество можно так назвать, надрывались птицы. Громко и радостно. От их щебетания мгновенно загудело в башке. Ещё сильнее.

Но самое удивительное — мебель. Для начала — её было очень мало. У стены стояла широкая лавка, застеленная какой-то дерюгой. Собственно говоря, на ней я и лежал. В углу, чуть в стороне от окна, — стол, тёсаный, некрашеный. Тут же одинокий табурет. На столе — оплывшая свеча в глиняной плошке. И никаких признаков электричества. Вообще.

Я завозился активнее и тут же с удивлением понял, что накрыт тулупом. Хотя в комнате не сказать чтобы холодно. Под этим «одеялом» было чертовски жарко. Я весь взмок и провонял овчиной насквозь.

В общем, вывод странный и довольно-таки неутешительный. По непонятной причине нахожусь в какой-то уродской дыре.

Куда, спрашивается, меня занесло?

Снова поднял руки. Теперь обе. Несколько секунд пялился на них. Ну да, точно не мои. Тогда второй вопрос, не менее важный, чем первый. А какого чёрта вообще происходит?

Внезапно дверь скрипнула, в комнату просунулась лохматая башка.

— Батюшки-светы, очнулись! — громко восхитилась она.

Затем створка распахнулась шире, и в помещение просочился непосредственный хозяин головы — парень лет восемнадцати, может, чуть старше. Самым примечательным у него было лицо. С такой физиономией только на рынке кошельки подрезать. Или впаривать порядочным людям акции «МММ».

— Аркадий Петрович, миленький, живой! А я уж думал, всё, преставились! Всю ночь ведь пластом лежали, я и свечку затеплил, и лоб вам мочил… — бубнил пацан без перерыва.

Аркадий Петрович? Преставился? Это что, прикол какой-то?

Но самое главное, вихрастый не только странно говорил, но и выглядел весьма сомнительно.

Он был одет в рубаху, фасон которой напоминал съёмки исторического сериала. Свободная, в мелкую клетку, длиной до середины бедра. Подпоясана тканой верёвкой. Штаны серые, тоже свободные, заправлены в сапоги. Сапоги, кстати, разбитые вусмерть. Поверх рубахи болтался кафтанишко явно с чужого плеча: рукава длиннее, чем надо, плечи висят.

Ряженый какой-то. Или блаженный. В любом случае — не санитар и не мент. Скорее похож на пациента психушки.

Парнишка тем временем подскочил ближе, сунул мне под нос глиняную плошку, расплескав половину по дороге.

— Рассольчику! Испейте, барин, вам полегчает. Вы вчерась так изволили гневаться, так гневаться…

Я взял посудину. Молча. Пить сразу не стал — понюхал. И правда огуречный рассол, мутный, с укропом.

Молчание парень расценил по-своему. Осёкся, побледнел, сделал