Последний император. Книга 3 - Максим Черный

Завод располагался на окраине, у самой железной дороги. Это был комплекс из нескольких кирпичных корпусов, возведённых ещё до того, как Шухов взялся за типовые промышленные постройки. Но теперь, когда император решил расширять производство, именно его проекты должны были лечь в основу новых цехов. Рядом стояли жилые дома для рабочих, те самые «Николаевки», три этажа, четыре подъезда, палисадники. Чуть поодаль было небольшое здание с вывеской «Детский сад». Кирилл отметил про себя, что всё это уже работает, живёт, дышит. Значит, не зря он торопил строителей.

Директор, представившийся Николаем Петровичем Соколовым, повёл императора по цехам. Внутри пахло мясом, солью, лавровым листом и горячим паром. Работали несколько десятков человек: одни разделывали говяжьи туши, другие наполняли жестяные банки, третьи закатывали их на специальном станке, четвёртые загружали в автоклавы. Всё было подчинено строгому порядку. Кирилл подошёл к столу, где уже стояли готовые банки с этикетками «Тушёная говядина. Тамбовский консервный завод». Взял одну, повертел в руках. Банка была увесистая, аккуратная, с ровным швом. Он попросил вскрыть одну и попробовал содержимое. Мясо было мягким, в меру солёным, с приятным запахом лавра. Император кивнул.

Соколов доложил, что завод вышел на мощность десять тысяч банок в смену и уже начал отгружать продукцию в армию. К концу года планировали удвоить выпуск, а со временем еще добавить линию по производству сгущённого молока. Кирилл слушал, задавал вопросы: где берут скот, как контролируют качество, сколько получают рабочие. Ответы были чёткими, деловыми. Он почувствовал, что этот человек был на своём месте.

Потом он прошёл в жилой посёлок. Николаевки стояли ровными рядами, из труб вились дымки, в палисадниках цвели бархатцы. Возле одного из домов стайка ребятишек играла в мяч. Кирилл остановился, поговорил с женщиной, вышедшей из подъезда с корзинкой белья. Она, узнав императора, растерялась, но он успокоил её, спросил, как живётся, есть ли вода, тепло ли зимой. Женщина отвечала, что живётся хорошо, лучше, чем в деревне, и муж работает на заводе, и дети ходят в сад. Кирилл улыбнулся. Такие минуты были для него дороже любых победных реляций.

Из Тамбова поезд взял курс на Москву. Путь занял около суток, и Кирилл использовал это время для работы с бумагами. Он просматривал отчёты о ходе строительства московского станкостроительного завода, который должен был вот-вот заработать. Стройка, начатая ещё в 1895 году, пережила нехватку людей, зимние морозы и сбои с поставкой материалов. Теперь, судя по последним телеграммам, всё было готово к пуску. Оставалось лишь приехать и лично убедиться.

Москва встретила его шумом и грохотом большого города. На Курском вокзале было людно, как всегда. Кирилл, не задерживаясь, сел в экипаж и поехал на восточную окраину, где за Рогожской заставой, среди рабочих кварталов, высились корпуса нового завода. Это был уже не пустырь с котлованами, а настоящий промышленный гигант: длинные цеха из красного кирпича, высокие трубы, стеклянные крыши, подъездные пути, по которым уже сновали вагонетки. Над воротами была вывеска: «Московский станкостроительный завод № 1».

Начальник строительства, инженер Звонарёв, встретил императора у ворот. Он был всё таким же сосредоточенным как и раньше, но теперь в его глазах не было прежней усталости, а только гордость. Он доложил, что первая очередь готова: литейный цех уже дал пробную плавку, механический и сборочный запущены. Кирилл прошёл по цехам, остановился у новых станков, теперь уже доработанных, более точных. Звонарёв пояснил, что часть оборудования изготовлена по чертежам, уточнённым после испытаний в Перми. Это был совместный труд трёх заводов: пермского, московского и красноярского.

В механическом цехе уже стояли первые готовые станки, собранные здесь, в Москве. Они были окрашены в тёмно-зелёный цвет, с медными табличками, на которых значилось: «Московский станкостроительный завод. 1898». Кирилл провёл рукой по станине, проверил ход шпинделя. Всё было ровно, без люфтов. Он удовлетворённо кивнул.

— Когда начнёте серийный выпуск? — спросил он.

Звонарёв ответил, что уже начали: первые несколько станков готовы к отправке в Нижний Новгород, на автомобильный завод. К концу года завод выйдет на мощность пятьдесят станков в год, а через два года уже сто. Кирилл, выслушав, напомнил о планах по металлургии и о том, что вскоре потребуется ещё больше станков для новых заводов, для железных дорог, для армии.

После осмотра он собрал в заводоуправлении небольшое совещание, на котором присутствовали Звонарёв, московский губернатор и несколько инженеров. Кирилл говорил недолго, но весомо. Он сказал, что этот завод — это не просто предприятие, а символ новой России, страны, которая учится делать всё сама. Он поблагодарил строителей и рабочих, распорядился выдать премии особо отличившимся и поручил Звонарёву подготовить план расширения завода, с тем чтобы через пять лет здесь выпускали не менее двухсот станков в год. Затем он подписал несколько бумаг, поздравил всех с пуском и отбыл.

Вечером, в поезде, уносившем его обратно в Петербург, Кирилл открыл дневник и записал:

«Тамбов — Москва. 1–3 сентября 1898 года. Тамбовский консервный завод работает: десять тысяч банок в смену, отгрузка в армию. Жилой посёлок, детский сад. Московский станкостроительный был произведён пуск. Первые станки уже готовы. Через два года сто станков в год, через пять уже двести. Всё идёт по плану. Теперь подводные лодки, металлургия, Япония. Впереди много дел. Но то, что я видел сегодня, вселяет надежду. Россия учится работать».

Он закрыл дневник и посмотрел в окно. За стеклом проплывали тёмные леса, изредка мелькали огни полустанков. Поезд шёл домой. А впереди была осень, время счёта и новых решений. И он был готов.

Середина сентября 1898 года выдалась в Петербурге на удивление мягкой. Лето давно ушло, но осень ещё не вступила в свои права: дни стояли ясные, сухие, с прозрачным воздухом и тем особенным золотистым светом, какой бывает только в первые недели после бабьего лета. На набережных ещё продавали цветы, в Летнем саду гуляли няньки с детьми, а по вечерам небо над заливом окрашивалось в нежные розовые и лиловые тона, напоминавшие акварели старых мастеров. Кирилл любил это время года. Оно давало ему короткую передышку перед долгой зимой, когда дела загоняли его в кабинет и он неделями не видел солнца. И именно в такие ясные сентябрьские дни он вдруг остро ощутил, что в его жизни