1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

К дороге мы вышли к двум часам пополудни.

До станции Земцы оставалось ещё три дня пути.

Просёлочная дорога встретила нас пыльной, разбитой колеёй, вдоль которой тянулась полуразвалившаяся и заросшая крапивой изгородь из жердей. На горизонте синела полоса леса, а между нами и этим лесом лежало открытое поле, на котором золотились колосья ржи.

В другое время это было бы красиво.

Я смотрел на дорогу и думал о том, что открытое пространство — это риск.

Немецкая авиация к этому времени хозяйничала над всей территорией от границы до Смоленска, штурмовики работали по дорогам, по колоннам беженцев, по всему, что двигалось. Нас было сорок пять человек с двумя подводами, и мы представляли собой достаточно заметную цель, которую фрицы не замедлили бы расстрелять.

— Марья Ильинична, — обратился я к Столяровой, которая шла рядом со мной, — Нам нельзя идти по дороге в открытую. Если появятся самолёты, нужно немедленно уводить всех в лес.

Женщина посмотрела на меня со странным выражением, которое я уже научился распознавать, это была смесь доверия и удивления перед подростком, говорящим вещи, которых деревенский пацан не должен знать.

— Командуй, — произнесла она коротко, — Мы слушаем.

Это было неожиданно просто, без возражений и без капли сомнения.

За прошедшую ночь отношение ко мне изменилось. Впрочем, это началось ещё в деревне, когда все видели, что происходило у колодца или после того, когда я вытащил пулю из Степаныча, и он не умер.

Люди принимают авторитет там, где видят результат. Мальчишеский возраст переставал иметь значение после того, как я убил немцев и спас председателя.

Мы шли по краю дороги, ступая по высокой траве. Подводы ехали по дороге, лошади не хотели переть через заросли, но я попросил Андрея, Валиного отца, который ехал на одной из них, не отставать от нас больше чем на пятьдесят метров и при первом звуке самолёта гнать под кроны деревьев.

Первый день пути прошёл без происшествий.

К вечеру нашли удобное место для ночёвки. Это оказался небольшой перелесок у излучины безымянного ручья, достаточно густой, чтобы укрыть подводы от воздушного наблюдения. Мы разожгли маленький костёр чтобы не давать много дыма, сварили пшённую кашу из запасов, лежащих в амбарном мешке, и молча поели.

Степаныч перенёс переход хуже, чем я рассчитывал. Жар начался ещё в полдень, щёки председателя порозовели, а дыхание участилось. Анна Ильинична хмурилась, меняла повязку, прикладывала мокрую тряпку к лбу.

— Гнойный процесс начинается, — сообщила она мне вечером, когда мы с ней отошли от костра на несколько шагов. — Без нормальных медикаментов я не могу ничего гарантировать.

— Что нужно?

— Сульфаниламиды, стрептоцид хотя бы.

— Как думаете, он будет в порядке? — кивнул в сторону задремавшего председателя.

— Может не дотянуть.

Я смотрел на женщину, которая за последние сутки перестала видеть во мне странного подростка и начала смотреть как на человека, с которым можно говорить прямо.

— Сделайте всё, что можете, Анна Ильинична. Я верю в Степаныча, он сильный, выкарабкается.

Она вздохнула и пошла обратно к носилкам.

Наташка уснула, свернувшись калачиком рядом с матерью под телогрейкой. Екатерина сидела у потухающего костра и смотрела в огонь. Когда я подошёл, мать почти мгновенно вскинула голову.

— Ты не ложишься? — спросила она.

— Скоро, — ответил я, — Похожу ещё, посмотрю немного.

Мать кивнула, ничего не добавив. За эти сутки она изменилась, стала более спокойной и сосредоточенной, как будто самое тяжёлое осталось позади, и теперь можно просто идти вперёд.

Я обошёл периметр стоянки, заметив, что Захарыч дремал у большого дуба, но я знал, что спит кузнец вполглаза. Он оказался из тех людей, которые умели отдыхать, при этом не теряя контроля.

Ночью прошёл короткий, тёплый дождь, от которого воздух стал влажным, а трава к утру блестела от росы.

Я лежал под еловыми ветками, закутавшись в телогрейку, и слушал, как капли стекали с иголок на мокрую землю и думал.

Мы шли в правильном направлении.

Станция Земцы находилась на северо-востоке.

После того, как пройдём просёлок, останется преодолеть совсем немного, всего двадцать с небольшим километров. Если железная дорога работает, можно уехать вглубь страны, сначала в Ржев, а потом ещё дальше.

Одно меня смущало, я не знал, что происходит с фронтом прямо сейчас.

Я уже сообразил, что попал не просто в прошлое, а в другую реальность, на это указывало много вещей, пускай они были незначительными, но постоянными. Одна нестыковка, вторая, третья… складывались в определённую картину.

В целом, изменений почти не замечалось, только если внимательно присмотреться к деталям, можно было заметить различия, но всё равно, я не был уверен в своих выводах на сто процентов.

Впрочем, особой разницы это не играло: сейчас шла та же война, гиб русский, точнее советский народ, и я хотел хоть как-то повлиять на результат, сократить потери и сроки войны, но пока не представлял каким образом это сделать.

Знать бы ещё, где сейчас немецкие передовые части? На сколько километров они продвинулись? В какой стороне от нас линия фронта, если это ещё можно было назвать линией?

Ответов не было.

Второй день дался тяжелее.

К полудню у троих детей началась лихорадка, обычное дело при таком марше, ночёвке на сырой земле и питании всухомятку. Матери несли их на руках. Одна из баб, плотная молчаливая женщина по имени Дарья, вывихнула ногу на корне, пришлось останавливаться и вправлять, а затем туго перевязывать. Анна Ильинична работала без остановки, бегая то к детям, то к Степанычу, то к Дарье.

Я шёл впереди, отслеживая маршрут. Лес здесь был более тёмным, густым и со множеством буреломов. Несколько раз приходилось искать обходы, теряя время.

Где-то около полудня Васька, шедший рядом, вдруг схватил меня за рукав.

— Лёшка, слышишь?

Я остановился и прислушался.

Сначала ничего не услышал, а затем, до моих ушей донёсся низкий, нарастающий гул.

Самолёт.

— Стоп! — произнёс я негромко, но чётко, чтобы слышали все, — В лес, быстро! Отходим от просеки.

Люди среагировали быстрее, чем я ожидал. Матери подхватили детей, мужики дёрнули лошадей под деревья. Дарья, несмотря на перемотанную ногу, скакала удивительно прытко.

Гул нарастал.

Я вжался за ствол толстой сосны и задрал голову.

Самолёт появился из-за верхушек деревьев с северо-запада, шёл он низко, метров двести-двести пятьдесят над землёй. Я узнал его немедленно. Отчётливо были видны характерные очертания двух фюзеляжей, соединённых хвостовым оперением. Focke-Wulf 189, разведчик, советские солдаты называли его «Рамой».

Вот и ещё одно не нестыковка в мою копилку несоответствий. Насколько я