Через океан - Игорь Алмазов

— Фёдор Петрович, дайте руку.

Я повернул его предплечье к свече и стал смотреть волосы. И нашёл. Волоски на предплечье у него были закручены. А вокруг основания всякого волоска виднелась тёмная точка. Под коленом шла мелкая сыпь. Точки величиной с булавочную головку, тёмно-красные, густо.

Я выпрямился и отставил свечу.

— Фёдор Петрович, одевайтесь.

— Что у меня?

— Садитесь. У вас кровь не из лёгких. Она из дёсен. Дёсны у вас кровят понемногу всю ночь, кровь копится во рту, и вы её сглатываете, не просыпаясь. А утром она частью выходит обратно, и вы её откашливаете. Оттого кашель у вас только по утрам. И оттого кровь тёмная.

— Я видел её алой, — сказал он упрямо.

— Свежую видели, которая прямо с десны. — Я взял платок со стола и развернул. — Глядите сами. Вот тут пена есть?

Он поглядел.

— Нет.

— А из лёгких без пены не бывает, потому что кровь идёт с воздухом. И вот сгусток. Свернувшийся. Кровь из лёгкого не успевает свернуться, она выходит сразу. Нет жара, нет ночных потов. Не похудели. Дышите чисто. Это не чахотка.

Он помолчал.

— А что тогда? — спросил Литке наконец.

— Цинга.

— Что⁈

— Цинга, Фёдор Петрович. Начало.

Он вскочил.

— Это невозможно.

— Отчего?

— Оттого, что цингой болеют матросы!

— Отчего вы так полагаете?

— Это всякому известно! — Литке заходил по каюте. — Ею болеют нижние чины — от тесноты, дурного воздуха и нечистоты. Под Данцигом у нас цинготные шли с гребных судов, и всякий раз это были те, кто спал на банках. Я мундир переменяю через день. Я в кают-компании ем.

— Вот о кают-компании и поговорим, — сказал я. — Садитесь. Фёдор Петрович, вы когда последний раз ели горячее из общего бака?

Он задумался всерьёз.

— Не помню.

— А кислое: щи, капуста квашеная, всё, что с уксусом?

— Я его не ем, — сказал Литке.

— Отчего?

— Оттого, что мне некогда, — сказал он и поморщился.

Три недели он сидит над хронометрами. Их у него на «Камчатке» три, и каждый надо заводить в один и тот же час, а ещё всякий день брать высоты, вести счисление и сличать показания. А сверх того вахта.

Четвёртая неделя от Портсмута — рано. Обыкновенно цинга приходит к третьему месяцу — к тем, кто хуже ест и тяжелее работает. А тут — мичман, и тут четвёртая неделя.

— Фёдор Петрович, а в Портсмуте вы как ели?

— Так же, — сказал он. — Я там хронометры принимал и выверял. Трое суток не сходил с них.

— А в Кронштадте перед выходом?

— И в Кронштадте.

Вот и весь ответ. Он начал голодать не в море. Он начал в августе, на берегу, среди зелени и молока, и вышел в океан уже пустым.

— Я сплю часа четыре, — добавил он. — И то не подряд.

— И как вы едите?

— У себя.

— Что именно?

Он пожал плечами.

— Сухари. Солонину холодную. Чай.

— А вы мне минуту назад сказали, что едите в кают-компании.

Он покраснел так, как краснеют в двадцать лет, пятнами, до шеи.

— Я там сижу, — сказал он наконец. — Когда прихожу.

— А обед?

— Обед подают холодным, — сказал Литке. — Покуда я от хронометров оторвусь, каша стынет, а квашеная капуста… Она и без того противная, а холодная и подавно.

— Фёдор Петрович, слушайте меня внимательно, потому что я вам сейчас скажу неприятное.

— Слушаю.

— Вы свалились первым не вопреки тому, что вы офицер. Вы свалились первым именно оттого, что офицер.

Он поднял брови.

— Это как?

— А так. Матросу деваться некуда: он ест то, что дают у бака, и тогда, когда велят. И ежели кок положил в варево квашеную капусту, матрос её съест, потому что выбирать не из чего. А вы едите, когда хотите и что хотите. И три недели выбираете сухари, потому что вам некогда. И оттого у вас кровят дёсны, а у матросов покуда нет.

Он молчал долго.

— Андрей Ильич, — сказал он наконец. — Это против всего, что известно.

— Знаю.

— Цинга есть болезнь нечистоты.

— Нет, — сказал я. — Цинга есть болезнь того, кто не ест свежего. А кто он, матрос или адмирал, ей всё равно.

— А отчего она вообще?

Ответ я знаю. Знаю название вещества, которого не хватает, знаю, что оно есть в свежей зелени, в кислой капусте, в соке и в проросшем зерне, и что оно разрушается при варке и хранении. И не могу произнести ни одного слова из этого.

Потому что слова этого не существует. Его придумают через сто с лишним лет, в лаборатории, которой тут нет, и докажут опытами, которых тут не поставить. А ежели я его нынче назову, я получу одно. Мичман Литке спросит, откуда я это знаю.

Я стал говорить. Говорил медленно, подбирая слова.

— Фёдор Петрович, вы помните муку?

— Помню.

— Тогда я вам сказал, что в хлебе есть нечто, от чего люди болеют. И вы мне не поверили.

— Я поверил.

— Не сразу. А поверили вы, когда я вам на холстине показал крупинки.

— Ну?

— А тут наоборот. Тут в свежей пище есть нечто, чего нет в солёной. И ежели человек его долго не получает, у него делается цинга.

— Что нечто?

— Того я вам не скажу.

— Отчего?

— Оттого, что не знаю, — сказал я, и сказал, глядя ему в глаза. — Никто не знает. Знают только, что оно есть, что оно содержится в зелени, в кислом и в свежем мясе и что от варки оно пропадает.

Литке подумал.

— Стало быть, вы просите мне поверить на слово.

— Прошу.

— А доказательства?

— Оно у вас во рту, — сказал я. — Через две недели, ежели станете есть кислое, дёсны у вас сойдутся. А ежели не станете, шатающихся зубов будет четыре.

— Хорошо, — сказал Литке. — Что мне делать?

— Первое: есть из общего бака и есть горячее. Всякий день.

— А хронометры.

— Подождут четверть часа.

— Не подождут, — сказал он серьёзно. — Ход надо