Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

— Хмм… и кому же она могла писать? — задумался я. — Насколько я знаю, в Петербурге у нее никого нет. Решила отцу отчитаться, что добралась?

— Мне то неведомо, — сказала Александра спокойно. — Ты просил меня за ней приглядеть — вот и рассказываю, что видела. А домыслы — это не ко мне.

— Спасибо, — кивнул я девушке. — Если к ней кто придет, или ей записку принесут, а ты заметишь — прошу, не молчи. Сама понимаешь, сейчас на мне ответственность за нее лежит.

— Конечно, — не стала мне отказывать Александра.

На том я ее решил отпустить. А сам подумал, что неплохо бы дать телеграмму Борису Романовичу, что Арину я встретил, вот только сам надолго в столице вряд ли задержусь. Пусть решает, кому ее передать, либо пускай домой она возвращается. Про партию для нее так и отпишу — что нет у меня на примете подходящих для Арины мужей. Увы, тут лучше быть честным и не давать ни лишних надежд, ни брать на себя невыполнимых обязательств. А дело наше общее… если меня во главе комиссии и правда поставят, то уж сумею присмотреть и без Михайлова. Конечно в том случае, если он решит выйти из дела или начнет его саботировать.

Но прежде чем уйти спать, Александра задала мне еще один вопрос:

— Роман, вы же пойдете в четверг в Михайловский дворец с Анастасией Петровной? Я вам нужна там как ее компаньонка, или вы возьмете Арину Борисовну?

— Тебя, — сказал я, не задумываясь.

— А ее ты, стало быть, оставляешь? Почему? Разве это не лучший момент найти ей выгодную партию, как вас просил Борис Романович?

— Ты же видишь — она как «мина», неизвестно — когда и где рванет. Мало ли, найдет там себе любовника, да не отходя далеко и… — я не стал озвучивать, что дальше будет. — И какую репутацию потом она получит в свете? И кого в этом будут винить? Нет уж, пусть дома сидит, я так рисковать не хочу.

— А если Арина Борисовна в одиночестве что-нибудь выкинет? — спросила кузина. — Один вечер — это ведь тоже время и немалое.

Я встал и прошел к окну. Двор был темен, горел только фонарь у ворот, и в его свете медленно падал снег.

— Один вечер, — сказал я. — Ты права, что это не мало. Но она еще не успела здесь освоиться, ни с кем не знакома, а потому и беды я не жду. Ей просто некуда идти.

— Как скажешь, — пожала плечами Александра. — В четверг, значит, я собираюсь. А Софью на кого оставить? На Арину Борисовну не хочу — уж ты создал о ней мне впечатление, — усмехнулась кузина.

— На один вечер и няню нанять можно, — пожал я плечами. — Завтра поищи тогда, а я расплачусь.

* * *

Ответ от Елены Павловны Тихон принес на следующий день к обеду, когда мы вовсю репетировали.

В зал он зашел, раскрасневшийся от мороза, и подал мне плотный конверт, оклеенный так, что я целую минуту возился с уголком. Бумага была хорошая, дорогая, а ответ — на одном листе, вполне знакомым мне почерком.

'Роман Сергеевич,

Помню наш уговор про показ двигателя. Привозите в четверг; я велю пропустить вас через двор, в каретный сарай, где нет ни души и никто не помешает. Час вам назначу такой: к пяти пополудни, покуда в доме только прислуга и ни один гость не входит. Инженера с мастеровыми пропустят по моему слову; скажите им быть в сюртуках, а не в рабочих тулупах, и не разводить грязи более, чем это нужно машине. К семи я жду гостей, и о вашей диковине я им скажу сама — вам же о ней речи первым прошу не начинать.

Надеюсь, ваша придумка и правда столь хороша, как вы ее расписывали, и вы не заставите краснеть нас обоих.

Е. П.'

Под посланием лежала еще одна бумага — уже для пропуска мастеровых. Елена Павловна ничего не оставляла на самотек.

Попросив перерыв, я написал Виталию Степановичу записку, в которой пересказал все, что мне велела Елена Павловна. Приложив пропуск для мастеровых, я отдал бумаги Тихону, после чего вернулся к репетиции. Пришел ответ от цесаревича и концерт состоится в пятницу — надо постараться все отрепетировать так, чтобы не случилось никаких накладок, а времени в обрез.

25 января 1860 года

Царицын. Дом Михайловых

Письмо принесли с утренней почтой вместе с газетами и двумя прошениями от уездных дворян, и Борис Романович, по привычке разложивший бумаги по старшинству, взялся сначала за дела. Газеты он отодвинул, прошения прочел, одно отложил в сторону для ответа, другое — в стопку к тем, что решаются сами собой, и только потом взял в руки конверт с чужим почерком, надписанный на имя его высокоблагородия.

Почерк был ровный, военный, без завитушек. Штемпель — московский.

Борис Романович повертел конверт, взвесил его на ладони и вспорол ножом. Развернув лист, глянул на подпись — «Петр Скородубов» — и сел в кресло плотнее, потому что уже догадался, о чем будет речь. О дочери — иных писем ему офицер прислать не мог.

Прочтя первые строки, Борис Романович весь подобрался и стал следить за текстом вдумчиво, водя пальцем по бумаге, как делают, когда глазам своим не верят и хотят заставить их признать написанное.

Петр Егорович писал из Москвы, по дороге, и его слова заставляли все внутри Михайлова переворачиваться.

Сначала было о событии в Тамбове, где дочка Бориса Романовича призналась офицеру в чувствах, чего обычно ожидаешь от восторженных юнцов, а не от барышень. А получив отказ, и вовсе пригрозила, что наложит на себя руки, если Петр Егорович не согласится разделить с ней ложе. Напуганный ее словами и ее состоянием, Скородубов честно признался в письме, что счел за лучшее ответить взаимностью. А наутро мужчина, как человек чести, предложил ей обвенчаться, как только они вернутся в Царицын, о чем и