Галиция - Константин Градов

Во второй раз Журавлёв прямо вышел к Фомину, передал приказ и вернулся, назвав того, кому его оставил. Старый бегун остался у Михеева, пока не получил отдельного поручения. При условной потере первого номера Прошка занял его место, а Савельев без подсказки встал к подаче. Лагунов снова принял пятерых у плетня, но так прошёлся по одному молодому, что тот перестал слышать задачу; Михеев оборвал его и велел повторить без брани.

Когда двое упали ранеными, четыре носильщика унесли их вдоль плетня. На требование патронов двинулись железнодорожник и один из старых, получившие это второй обязанностью. В узком проходе носильщик всё-таки задел подносчика плечом, ящик уронили, но проход не закупорили, раненого не бросили, а второй расчёт после условной потери номера сохранил свои места.

Одного из четырёх крепких Михеев после одного из следующих прогонов отослал обратно в отделение. Силы в нём было на двоих, но всякий крик он принимал за приказ себе: сперва бросил раненого ради ящика, потом понёс этот ящик к первому пулемёту, хотя требовали ко второму. На его место поставили немолодого солдата из первого взвода, не столь сильного, зато умевшего слушать. Я выбрал широкие плечи; Михеев исправил мой выбор.

Хорошо не стало. Стало устойчивее. В бою этого иной раз хватает.

Зотов отвёл Прошку в сторону.

— Глотку не рви. Пулемёт от крика скорее не стреляет. Кого берёшь на замену, тому место загодя покажи. Когда первого выбьет, поздно объяснять, с какого боку к ленте становиться.

— Понял.

— Ничего ты не понял. Ещё десять раз повторишь, тогда, может, поймёшь.

К вечеру прошли всё ещё дважды. На следующий день Михеев стал менять вторые обязанности, но делал это не без разбора. Кузнеца не ставил командовать отделением, Лагунова не посылал чинить колесо. Носильщика сажал к ящикам, подносчика укладывал раненым, железнодорожника ставил возле второго расчёта, а Савельева заставлял поочерёдно отвечать за ленту, воду и коробки при пулемёте. Люди сперва ворчали, будто каждому ремесло выдали навечно, но к полудню поняли: первое дело могло уже выполняться другим, а соседнее тем временем оставалось без рук.

Через три дня меня почти перестали звать. Михеев сам разводил людей и назначал замены, Зотов заранее показывал новым места при расчётах, взводные знали, к кому передавать просьбу о человеке. В ведомости ничего не изменилось: те же фамилии стояли в тех же отделениях. Только внутри роты протянулись новые, невидимые нитки: этот подхватит связного, тот встанет к ленте, третий примет десяток, если привычный голос замолчит.

После первого же дня название «рабочая команда» сократилось до рабочих, а чаще до михеевских. Сам Михеев поначалу ворчал, что никакие они не его, казённые все, но стоило понадобиться Савельеву или Журавлёву, как он первым спрашивал:

— Где мои?

Приказ пришёл под вечер, когда люди уже разбирали по дворам солому на ночлег, а у пулемётной двуколки, лежа прямо в грязи, Савельев с железнодорожником в который раз спорили над разбитой втулкой. Выступать велели до света, идти на запад в составе батальона, обозу не отставать, быть готовыми с хода занять указанный участок. Сказано было мало, но вокруг и без бумаги всё говорило достаточно: батарейные зарядные ящики тянулись по дороге туда же, полковые обозы разворачивали оглобли, в штабной хате до полуночи светились окна. Нас опять толкали вслед за австрийцем, к той стороне, где ровная Галиция начинала морщиться, собираться складками и мало-помалу подниматься к горам.

Я обошёл роту после ужина скорее по привычке, чем по надобности, и сперва даже не понял, что именно переменилось. Никто не бегал с вопросом, куда нести ящики; связные уже переписывали промежуточные пункты; у сарая Лагунов отбирал у молодых всё, что могло звякнуть на ходу, и бранился с одним из-за жестяной кружки, привязанной снаружи ранца. Прошка таскал коробки к двуколкам и на ходу пересчитывал их вслух, сбиваясь и начиная заново. Михеев проходил от взвода к взводу со своей книжкой, но за ним теперь не тянулся хвост людей, ждущих указания: он только кивал, переставлял, возвращал одного туда, откуда другой уже был взят.

У колеса горел низкий фонарь. Савельев, чёрный по локти, водил пальцем по краю ступицы и доказывал, что железо надо осадить крепче; железнодорожник стоял на своём, требовал оставить хоть малость хода, иначе втулку нагреет и закусит. Они спорили так сердито, будто двуколка была их общей женой и каждый знал её нрав лучше другого.

— До места дойдёт? — спросил я.

Оба разом замолчали. Савельев ещё раз качнул колесо, прислушался.

— Если разгрузить и вести осторожно, дойдёт, ваше благородие. А на камне или на спуске не поручусь. Эту сколько ни жми, добра уже не будет: на месте новую искать.

— Значит, разгрузить и довести.

Михеев, стоявший неподалёку, услышал и ничего мне не сказал. Один из его людей уже нёс верёвку, другие снимали лишние ящики. Лишнее с двуколки он велел разнести по другим повозкам — сколько те могли взять, не больше. Я постоял ещё с минуту, будто всё это устроил сам, и пошёл дальше. Командиру иной раз труднее всего признать, что без него справились.

Выступили затемно.

За ночь грязь прихватило тонким льдом. Первые версты идти было почти приятно: сапог держался на корке, колёса не вязли до ступиц, и люди, обманутые этой случайной твёрдостью, даже оживились. К рассвету колонна раздробила лёд, и дорога опять показала своё настоящее нутро. Нога то ехала по мёрзлому гребню, то проваливалась в воду; подводы скакали на колдобинах; лошади тянули в постромках, парили, храпели, и пар этот сразу оседал на мордах белым инеем.

С низкого неба сыпалась крупа, не снег ещё, а сухая злая пыль, что била в лицо и таяла за воротником. Шинели намокали сверху, люди потели снизу, а стоило колонне встать, холод входил под сукно разом, без спросу. Шли плотнее прежнего. Не ради строевой красоты: в такой серой каше отставший исчезал за первой же подводой, а там его уже подбирай не командир, а Господь Бог, если будет время.

У первого длинного подъёма меня догнал Лагунов.

— Ваше благородие, Ершов опять строй ломает. Говорит, здоров, а сам на правую ногу не наступает.

— Давно заметил?

— С утра. Думал, разойдётся.

— Он-то, может, и разойдётся. Нога отдельно останется.

Вернулись назад. Ершов, увидев нас, сразу выпрямился и прибавил шагу, чем только выдал себя вернее. Молодой, жилистый, лицо серое, губы сжаты; из тех, кто не