Шестой разряд 1 - Андрей Вершинин
— Это единственная честная формулировка цели.
— Я знаю. — Пауза. — Работайте.
Краснов вышел.
Шёл через заводской двор, ноябрь, холодно, асфальт с инеем. Думал о разговоре — не о том, что было сказано, а о том, как это было сказано. Соколов сел рядом, а не за стол. Соколов сказал «я думал об этом долго». Соколов перечитал докладную — полтора года спустя, сам, без напоминания.
Это был директор, который менялся. Медленно, как всё в этой системе. Но менялся.
После Женевы, думал Краснов. После Женевы — независимый контроль, переговоры с Porsche, следующий шаг по экспортной линии. После Женевы начнётся другое.
И Горбачёв — тоже после Женевы, почти одновременно. Краснов знал это и держал в голове как отдельный факт, который пока не менял ничего в работе, но изменит — скоро.
Четыре месяца.
Он вернулся в кабинет. Позвонил Петухову:
— Геннадий Аркадьевич, можешь зайти?
— Через час.
— Хорошо. Нужно посчитать кое-что по экспортной линии.
Он положил трубку. Достал чистый лист. Начал писать.
Глава 33
Андрей в этом году научился читать.
Не сам — Белла Марковна учила, методично, по старому букварю. К осени Андрей читал короткие слова, к декабрю — предложения. Краснов иногда садился рядом и слушал, как сын читает вслух: медленно, с паузами, с неправильными ударениями, которые потом сам же исправлял. Это было странное ощущение — видеть, как человек учится тому, что ты сам умеешь автоматически. Видеть процесс снаружи.
Однажды вечером Андрей читал что-то про паровоз — детская книжка, большие буквы, картинки. Дочитал страницу, поднял голову, посмотрел на отца серьёзно.
— Папа, а паровоз лучше или машина?
Краснов думал секунду.
— Зависит от задачи.
Андрей смотрел на него. Подумал. Кивнул — как будто это был правильный ответ, хотя непонятный.
— А ты что делаешь на заводе?
— Делаю машины.
— Хорошие?
— Стараюсь.
Андрей кивнул снова. Вернулся к книжке. Краснов смотрел на него и думал: этому человеку четыре года. Через семь лет — 1991-й. Через семь лет этот мальчик будет одиннадцатилетним подростком в стране, которая рухнет. Краснов не мог это изменить. Мог только сделать так, чтобы у этого мальчика был отец, который делал своё дело правильно.
Этого он не мог не делать.
На заводе декабрь шёл своим порядком. Одиннадцатый и двенадцатый цех заканчивали переработку карт — Панков ездил туда лично, торопил. К новому году должны были закрыть все двенадцать. Закрыли — девятнадцатого декабря, когда последний технолог подписал последнюю карту последнего участка двенадцатого цеха. Краснов узнал об этом от Панкова по телефону.
— Всё, — сказал Панков. Коротко, как он говорил всегда.
— Спасибо, — сказал Краснов.
— Не мне. Серёге вашему.
— Серёге тоже скажу.
Он позвонил Серёге. Серёга ответил немного удивлённо — Краснов редко звонил ему домой.
— Программа закрыта, — сказал Краснов. — Все двенадцать цехов. Твоя работа тоже.
— Ну, — сказал Серёга. Помолчал. — Хорошо.
— Хорошо, — согласился Краснов.
Больше ничего не сказали. Это было правильно.
Потом Краснов сидел один в кабинете и подводил итоги — не для отчёта, для себя. Пять лет, что изменилось.
Операционные карты — двенадцать цехов, сто процентов производства, работают по стандартам, которые отражают реальную практику. До этого — жили в 1971-м. Теперь живут в 1984-м.
Система оплаты — три цеха, включая цех три. Рекламации в этих цехах снизились в среднем на сорок восемь процентов к 1980-му. В цехах без смешанной системы — на двадцать два. Разница объясняется просто: стимулы важны.
Рекламации по всему заводу к 1980-му — минус тридцать пять процентов. Большая цифра. Петухов считал — сумма за пять лет была существенной.
Сборочный цех — минус двадцать три процента за три месяца. До Женевы — три месяца. Если тенденция держится — к марту будет ещё лучше.
Колян — работает, пьёт меньше. Позвонил один раз в ноябре. Сидели на лавочке, разговаривали. Ушёл домой к Нине.
Серёга — из рабочего стал куратором программы для других цехов.
Берёзкин из шестого — переписал карты, рекламации пошли вниз.
Рогов с АЗЛК — «У нас тоже пошло, медленно, но пошло».
Хаус из Porsche Engineering — официальный запрос в министерство. После Женевы — переговоры.
Соколов — сказал «после Женевы запускаем» про независимый контроль.
Краснов закрыл тетрадь. Посмотрел на стекло кабинета — через него был виден цех, сейчас тёмный, третья смена ещё не пришла. Пустые станки, дежурное освещение, тишина.
Пять лет. Он приехал в этот кабинет в январе 1980-го как новоиспечённый мастер участка. Сейчас за стеклом — сто сорок человек и двенадцать участков. За пределами стекла — двенадцать цехов завода и переписка с немцами и москвичами.
Рита приходила к нему в кабинет иногда — по делу, с бумагами из планового отдела. В последний раз на прошлой неделе. Пока он смотрел бумаги, она смотрела в окно на цех.
— Ты любишь это место, — сказала она. Не вопрос.
— Да.
— Видно. — Она взяла обратно подписанные бумаги, убрала в папку. — Андрей спрашивает, когда ты придёшь пораньше.
— В пятницу.
— Хорошо. — Она пошла к двери. У двери, не оборачиваясь: — Витя.
— Да.
— Ты молодец.
Вышла. Краснов смотрел на закрытую дверь несколько секунд. Рита редко говорила такое. Именно поэтому — когда говорила — это весило.
В декабре было ещё одно событие, маленькое, которое Краснов запомнил.
Фомин зашёл в цех — снова, уже второй раз с тех пор, как ушёл в заводоуправление. Прошёл по проходам, посмотрел. Потом зашёл к Краснову в кабинет, сел на гостевой стул.
— Рекламации видел, — сказал он. — За год.
— Да.
— Хорошо.
Краснов кивнул.
Фомин помолчал. Потом:
— Я сделал бы иначе. Часть из того, что ты делал. — Он говорил ровно, без интонации. — Не знаю, правильнее или нет. Просто иначе.
— Возможно, иначе тоже работало бы.
— Возможно. — Фомин встал. — Но работало.
Вышел.
Краснов смотрел ему вслед. «Но работало» — это было признание, сформулированное так, чтобы не потребовать от Фомина ничего большего, чем он мог дать. Это было уважение к себе и к собеседнику одновременно.
Краснов уважал это в нём.
До Женевы оставалось три месяца. Он знал, что сделал, что мог. Не знал, будет ли этого достаточно — не потому что сомневался в работе, а потому что Женева