Комбриг - Александр Вячеславович Башибузук

— Не с этим ли дуболомом, что тебя в город через ворота завез? — испугался Есенин. — Сдурел, Ляксеич?

— Хорошая идея. Собирайся. Котомку и лапти прихватить на забудь.

Вечером к Алексею доставили Поповича.

— Может, того-этого, хватит, товарищ комбриг? — понуро буркнул военлет. — Почитай месяц уже на гауптвахте сижу. Мне без неба никак, зачахну. Ей-ей, не виноватый я. Само так получилось…

Лекса вздохнул, мысленно перекрестился и поинтересовался у Поповича.

— Отсюда до Москвы долетишь? Хотя бы поближе куда-нить к ней?

— До Москвы? — ахнул военлет, потом решительно рубанул рукой по воздуху и выдохнул. — А долечу, ежели с посадками! Стойте… — он испугался. — А на губу потом вернете? Если так, не полечу…

Глава 17

— Сарынь на кичку, а-ааааа… — ревел Попович. — Не сомлевайтесь, посажу, как есть посажуууу…

Сквозь свист ветра и треск расчалок, завывания военлета воспринимались вовсе сюрреалистично.

— Господи помилуй, господи помилуй… — речитативом причитал Есенин. — Морду выворочу, если угробишь, сукин кот…

— Посажуууу…

А Лекса молчал, намертво вцепившись руками в борта аэроплана. Эмоций у него уже не осталось, к тому же, он был уверен в том, что все закончится благополучно. Все события последнего времени прямо намекали, что чертова судьба уготовила Лешке, что-то куда похлеще, чем банальное авиакатастрофа.

— Посажу… — Попович вдруг заткнулся, самолетик мягко подпрыгнул и почти беззвучно покатился по лугу.

— Морду выверну… — товарищ Хуергай тоже запнулся, а потом развернулся в Лешке и радостно заорал. — Посадил-таки сучий потрох, посадил, мать его ети!

Лешка не ответил, потому что смотрел на огроменного лося, высунувшего свою башку из подлеска. Глаза зверюги стремительно багровели, а здоровенные лопаты рогов прямо намекали, что очень скоро станется с ветхим аэропланом…

Лексу неожиданно вырвал из воспоминаний хрипловатый женский бас.

— На убогонький, посолонцуй, сальцо-то оно пользительное…

Алексей открыл глаза и увидел прямо перед собой мощную ручищу. В похожих на сардельки пальцах с грязной каемкой под ногтями был зажат кусок черного хлеба с ломтиком желтого перестаревшего сала.

— Бели, бели,… — смешно выпятив толстые губы, сюсюкала рябая бабища воистину гренадерский статей. — Покусай, малой…

Лекса ловко цапнул подношение и сипло рыкнул на бабу:

— Гав!

— Ох, еби меня кобыла, злобный какой… — баба шарахнулась назад, впечаталась жирной спиной в перегородку и шлепнулась обширной задницей на колени к Есенину.

Купе взорвал дружный гогот.

— Знает куда примоститься, лярва…

— Не теряйся, кудрявый, вставляй, гага-га…

— А малец-то матерый, хучь на цепь сажай…

— Ты пошеволи, пошеволи, гузном-то, Агафья…

— Дурак-дураком, я знает куда приземлить…

— Да пошли вы, сучье племя! — сама ржала баба. — Держи меня, кудрявый, крепче держи! Щас нашшупаю. Наливай, ети вас…

Лекса быстро отвернулся к перегородке и принялся часто кусать краюху с салом. Растревоженные раны свирепо саднили, а силы таяли с каждым днем. Алешка старался больше есть, чтобы хоть как-то подпитывать энергию, но помогало неважно. На ногах он стоял только от дикого желания порвать сраный Коминтерн и всю его верхушку.

Запихав в рот последние крошки, Леха снова погрузился в недавние воспоминания.

Собственно, полет с клятым «убийцей самолетов» закончился тем, чем должен был закончиться — вынужденной посадкой.

Но Алексей выбрал его не за красивые глазки и не из чувства собственного мазохизма.

Во-первых — отлет Лекса обставил самой максимальной секретностью, а Попович и так по плану должен был гнать аэроплан в Союз с почтой, из-за того, что обычные каналы связи после переворота стали крайне ненадежными.

Во-вторых, после того злополучного «залета» в Учан, Алексей серьезно попытался разобраться в такой «неудачливости» военлета, но, к своему изумлению выяснил, что он почти не причем. Дело было в крайней ненадежности и несовершенстве летающей техники нынешнего времени. А Попович при этом, оказался настоящим асом вынужденной посадки.

И в-третьих — Лекса прекрасно понимал, что до Москвы он не долетит, просто ресурса двигателя не хватит, а речь шла только о том, чтобы пересечь границу и сесть в более-менее пустынном месте, поближе к железной дороге, чтобы избежать бдительного ока советских пограничников. Что Попович блестяще и исполнил. А то, что он сел далеко от официального запланированного места посадки, так ничего страшного, бывает. Навигации почти никакой, летчик летит в стиле «на два лаптя левее или правее солнышка». Опять же, погода и ненадежная техника.

Так что, все получилось. Лекса немного побаивался, что военлет сдаст его с потрохами, оттого убедил его, что тот участвует в сугубо секретной операции государственной важности. В чем простоватый «убийца самолетов» проникся до глубины души и пообещал хранить тайну даже под пытками.

Но не суть.

Дальше удалось благополучно сменить личность и обличье. Увидев кто, даже хороший знакомый Есенина и комбрига Турчина, скорее всего, не смог бы сейчас их опознать. Особой нужды в таком кардинальном перевоплощении не было, вряд ли Коминтерн искал Лексу по всей России, но Алексей решил перестраховаться, так как цена ошибки была очень велика.

В общем, после посадки лосяра передумал крушить авиационную технику, дальше удалось вполне благополучно добраться до обжитых мест и сесть на первый поезд. И вот, спустя две недели, остался всего один последний перегон до Москвы.

Но, если бы не товарищ Хуергай, поход сильно бы затянулся. За всю дорогу Лекса ни разу не пожалел, что взял с собой поэта. Сам плоть от плоти русского народа, Есенин чувствовал себя в России как рыба в воде. Он находил общий язык со всеми, с кем приходилось встретиться по пути. Со всеми, с крестьянами, рабочими, проститутками, воришками и даже милицией. Вдобавок, заботился об совсем ослабшем комбриге Турчине, как родная мама. Только благодаря ему, удалось добраться с Дальнего Востока в Москву за такое короткое время.

Лекса пообещал себе и дальше не выпускать из пригляда надежду русской поэзии, осторожно поворочался, устроился поудобней и снова прислушался.

Последний участок дороги пришлось проделать на переделанной под перевозку пассажиров простой теплушке, прицепленной к пассажирскому поезду. Вагон разделили дощатыми перегородками на несколько секций и оборудовали дощатыми лежаками в несколько ярусов, а все удобства заключались в двух бочках — одной под воду, а вторая представляла собой парашу.

Лекса забился под потолок на нары, а внизу приятельствовал по-дорожному и гулеванил совершенно разный народ. Огромная, слегка смахивающая на медведя, веселая баба-мешочница, заросший бородищей до глаз солдат-инвалид, старый и ветхий, как