Оторва. Книга 11 - Ортензия

А в процедурный придётся сходить, а то действительно отстранят. Мне-то до лампочки, но ведь обещала Пал Палычу привести хоть что-нибудь, а то мымра, не дай бог, загнётся без ванночек, и кто же будет обучать детей английскому языку?

Перед процедурным кабинетом, к которому меня провела Садия, я растрепала волосы, чтобы они прикрыли ушки. Мало ли что врачам ещё придёт в голову, а серёжки снимать я не собиралась — это уж точно.

Зря волновалась. В кабинете сидела одна-единственная вполне миловидная девушка, которая взяла у меня кровь из пальца и отпустила на все четыре стороны.

И что это было? Они по одному, не самому адекватному анализу сделают вывод, что со мной всё в порядке?

— У тебя тоже только кровь из пальца взяли? — поинтересовалась я у Садии, которая дожидалась меня на скамейке перед процедурным.

— Да, — подтвердила она, — у всех взяли.

— Понятно, — кивнула я, хотя на самом деле мне ничего понятно не было. — Где столовая, знаешь?

— Через вестибюль все пошли, — ответила Садия и показала рукой направление.

На завтрак мы получили по тарелке манной каши, булочку и кисель. Не самый продуктивный завтрак для молодого растущего организма, но, судя по грязной посуде, многие и это не осилили.

Я же попросила добавки, и, спасибо, не отказали, так что с удовольствием «накатила» вторую порцию.

Садия дождалась, когда я допью кисель, и с удивлением спросила:

— И как в тебя столько влезает?

— Легко, — ответила я и, вытерев губы салфеткой, сказала: — Ну, идём на распределение.

Собственно, никакое это не распределение. Учитывая неприятность, которая произошла с участниками прошлым вечером, был объявлен отбой до двух часов дня. По желанию. Кто хотел повторить материал, могли с конспектами подняться на второй этаж и спокойно зубрить. Там же в распоряжении имелась библиотека. А после обеда все одновременно напишут контрольную, от которой должны были отбиться с утра.

— Я даже не знаю, что делать, — пожаловалась Садия, когда мы двинулись в класс, в котором я забронировала наши койки. — И спать хочу, и позаниматься нужно.

— Ложись спать, — посоветовала я, — а то будешь ходить как пьяная и плохо письменную работу напишешь. Это же не литературу сдавать, где нужно по важным датам пробежаться, чтобы освежить их в памяти.

— Наверное, ты права, — согласилась Садия и потянула за ручку дверь кабинета.

Вот всегда знала: если день не задался с утра, так и будет сыпать неприятностями, пока не проспишь его. Именно это и хотела сделать, но нет — разбудили врачихи, чтобы кровь из пальца взять, как будто это могло что-то решить.

На моей койке сидели две девчонки, забравшись на неё вместе с ногами, и листали журнальчик, уткнувшись в него физиономиями так, что их русые волосы наполовину прикрыли страницы. И рюкзака моего рядом не было.

Я остановилась напротив и, так как они продолжали пялиться на картинки, громко спросила:

— Алло, гараж, куда уселись? Марш на свои койки. И где мои вещи?

— БурундУковая, — они подняли головы, показав свои лица, и одна из них назвала меня по фамилии, но с ударением не на последний слог, а на букву «У». Вышло вполне оскорбительно, — в углу твоя койка, или забыла за прошедший год, где твоё место?

— Ещё и узкоглазую привела за собой, — презрительно добавила вторая, — а этой вообще в нашей комнате делать нечего. Все её подружки в четвёртой находятся.

Рожи у обеих были покрыты угрями, причём так сильно, что я поморщилась. Девочки пубертатного периода. Если бы на теле Бурундуковой я обнаружила нечто подобное, от секса меня бы не остановило ничего. Уж лучше пусть врачи возмущаются, что малолетка трахается в таком раннем возрасте, чем ходить вот с этим на лице. Хорошо хоть не все подвержены такой аномалии.

К какой республике принадлежали девчонки, стало ясно по их выговору. Так коверкать слова умудряются только бульбашки с огромным количеством цеканья.

Я оглянулась. На койке у самого входа был скручен матрас вместе с простынёй и подушкой, а рядом на панцирной сетке лежал рюкзак. Вещей Садии я вообще нигде не обнаружила, хотя она должна была развесить сушиться мокрые вещи. А то так и сгниют, и домой ей придётся добираться в больничном халате.

Не люблю я пинать девочек, к тому же беззащитных, а по сравнению со мной они такими и являлись. И если бы они оскорбили только меня, возможно, я бы просто прогнала их с коек, но они назвали Садию узкоглазой. Вот это меня и задело.

Я одним быстрым движением ухватила ближайшую ко мне «бульбашку» за ухо и сдернула её с койки, а второй влепила оплеуху. Не сильно, но так, чтобы ей не пришло в голову дать сдачи. Её голова дернулась в сторону, и взгляд сделался перепуганным. Вероятно, в прошлом году «Бурундуковая» так себя не вела.

— Да ты… — та, что слетела на пол, выдала непечатную фразу, сообщив, что она сейчас сделает с наглой безмозглой молдаванкой.

Не дошло.

Я перехватила её за волосы и, заставив выгнуть шею, прошипела едва слышно, так, чтобы остальные девчонки, находящиеся в комнате, слов не разобрали:

— Сука малолетняя, ещё одно слово — и я тебе язык твой поганый вырву с мясом. Эти две койки заняла я первой, и мы будем на них спать. Поняла?

А чтобы дошло быстрее, я сжала второй рукой ей шею двумя пальцами. По себе помнила: очень больно, если знать, куда давить.

Девчонка громко взвизгнула и попыталась освободиться, да кто ж ей даст.

— Ты поняла? — спросила я повторно, ослабляя хватку.

— Поняла, — прохрипела она.

Я, оттолкнув её, развернулась ко второй:

— Чего сидишь? Особого приглашения ждёшь?

Собственно я сама не поняла, откуда у меня столько злобы скопилось. В кабинете было восемь коек, и какая разница, на какой спать всего-то одну ночь? Просто наглость возмутила, да ещё остальные девчонки с ехидством глянули на меня. Вот и решила, что подобное нужно пресекать. А то совсем на шею сядут и ножки свесят.

За Бурундуковую стало обидно. Ведь, судя по всему, в прошлом году эти две стервы малолетние измывались над ней, а она и ответить не