Механизатор 82 - Андрей Вершинин

Потом докурил, кинул окурок в бочку и пошёл спать.

Утром я встал в четыре, как все.

Веру хоронили в понедельник, двадцать восьмого июня.

День был жаркий и совершенно безветренный, и это оказалось хуже всего, потому что в такой день всё слышно: как несут, как скрипят носилки, как под ногами шуршит.

Народу вышло много. Гроб несли от дома до кладбища на руках — километра полтора, в гору, — и меняли несущих трижды, и я нёс на третьей смене, с левой стороны, вторым.

Плакали негромко.

На кладбище говорил Лапин, потому что больше говорить было некому: председатель уехал в район, а от фермы вышла Сычёва и заплакала на второй фразе. Лапин сказал коротко и без вранья — что работала на ферме одиннадцать лет, что была безотказная, что остались двое.

Потом закапывали.

Потом стояли.

Брат приехал из Абакана к самым похоронам, на попутке, с одной сумкой.

Мужик лет сорока пяти, невысокий, сухой, с тёмными от солнца руками. Он всё делал молча и правильно: помог с гробом, дал денег, сходил с Пахомовым куда надо, и я ни разу не видел, чтобы он сел.

Детей он увёз в среду, утренним автобусом.

Я в это время шёл в мастерскую и попал на площадку случайно.

Мальчик сидел на чемодане и держал на коленях мешок. Оля стояла рядом и держалась за ручку чемодана обеими руками, и на ней было надето лишнее — кофта поверх платья, хотя было двадцать пять градусов, — так одевают дети, когда собирает не мать.

Провожать пришли человек десять баб.

Они всё пытались что-то дать в дорогу — узелки, кулёчки, банку, — и брат каждый раз коротко кивал и брал, и в конце концов у него в руках оказалось столько, что он не мог влезть в автобус, и Клавдия из сельпо всё это отобрала и внесла сама.

Автобус ушёл в семь минут седьмого.

Я стоял и смотрел, как он идёт на угор, и это был тот же самый автобус, на который я двадцать дней назад заносил чемодан.

Село отходило тяжело.

Работа шла — сенокос кончать надо было в любом случае, — но шла не так. Люди делали своё и почти не разговаривали, а если разговаривали, то о деле, и это продолжалось дней десять.

К середине июля отпустило.

Не потому, что забыли: просто пришла жара под тридцать, а следом — комбайны, а к комбайнам никто не был готов.

А Степан Гуров запил.

Он держался ровно до похорон. На похоронах не пил. А на второй день после них его видели у магазина в одиннадцать утра, и дальше пошло по нарастающей.

Пили они втроём — Гуров, Гошкин собутыльник по фамилии Клюев и ещё какой-то мужик с центральной, — и пили не празднично, а как работу работают: с утра, молча, до вечера.

Про это мне сказал Мишка.

— Егорыч-то опять.

— Знаю.

— Ты б сходил, что ли.

— И что я ему скажу?

Мишка пожал плечами.

— Не знаю. Ты умный.

Пашку я нашёл в мастерской в четверг, в первом часу ночи.

Я туда пришёл не за ним. Я пришёл забрать свой ключ на тридцать два, который забыл на верстаке, и увидел, что в дальнем углу, где стоит горн, что-то лежит.

Там лежал матрац.

Не матрац даже — старый ватник, сложенный вдвое, и поверх мешковина, и на этом всём спал Пашка, свернувшись, лицом к стене.

Рядом на ящике стояла кружка, лежал огрызок хлеба и книжка.

Я постоял, вышел и покурил на улице.

Потом вернулся и разбудил его.

Он проснулся мгновенно, как просыпаются те, кто спит не дома, — сел, посмотрел на меня и сразу стал собирать мешковину.

— Я сейчас уйду.

— Сиди.

— Дядь Петь, я не…

— Пашка. Сиди.

Он сел обратно и уставился в пол.

— Давно?

— Что давно?

— Тут спишь давно?

— Не. — Он подумал. — Восьмой день.

— А дома чего?

Он не ответил.

— Пашка.

— Там Клюев ночует, — выговорил он наконец. — И этот, второй. Они на полу спят. И батя.

— Понял.

Я сел на ящик напротив.

Мне очень хотелось сказать ему что-нибудь — вот прямо руки чесались. И я довольно ясно понимал, что любая фраза, которую я сейчас произнесу, будет фразой из тех, которые говорят взрослые, чтобы самим стало легче.

— Ты ешь-то?

— Ем.

— Что ешь?

— Ну… хлеб.

— Пойдём.

— Куда?

— К нам. Мать пирог пекла, он всё равно засохнет.

Пирога не было. Мать в тот день ничего не пекла.

Но она открыла дверь в половине второго ночи, посмотрела на Пашку, посмотрела на меня, ничего не спросила и полезла в подпол за молоком.

Он поел и ушёл, и мать закрыла за ним и постояла у двери.

— Через день пусть ходит, — сказала она в темноту. — Не каждый, а через день. Чтоб не как милостыня.

С тех пор он и ходил через день, и мать при нём ни разу не заговорила ни про его отца, ни про Тюриных, ни вообще ни про что, кроме еды.

А про то, что стало со Степаном Гуровым в первой жизни, я не помню совершенно. Ни года, ни как. Он у меня в памяти просто кончается: был человек — и нет человека, и даже пустого места не осталось.

К Степану я пошёл в субботу утром.

Пошёл трезвый, злой и с расчётом, потому что за три дня успел всё продумать и понимал, что жалеть его нельзя ни в коем случае: жалели его уже все, кому не лень, два года подряд, и результат был налицо.

Он сидел во дворе на чурбаке.

Двор у Гуровых был запущенный, с бурьяном вдоль забора, но горн под навесом стоял чистый, и это меня в своё время удивило и удивляло до сих пор.

— Егорыч.

Он поднял голову. Соображал он секунды три.

— А. Петя.

— Разговор есть.

— Садись.

Я не сел.

— Ты кузнец?

Он посмотрел на меня мутно.

— Чего?

— Ты кузнец или кто?

— Ну… — Степан пожал плечом. — Был.

—