На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов
— Вчера на рынке я услышала, как лакеи судачили, что в особняк Воронцовых вернулась русская графиня, — она подняла на меня робкий, полный отчаянной надежды взгляд. — Я не поверила... Думала, обознались. Но всё равно прибежала сюда. Анна Николаевна, барыня... Христом Богом молю, не прогоняйте. Возьмите меня хоть судомойкой. Я любую работу снесу, только бы детей накормить.
Мой внутренний прагматик мгновенно оценил ситуацию, а сердце сжалось от острой жалости.
Я сидела в доме, который мне вернул министр полиции. Жозеф прямо сейчас нанимал прислугу, и я точно знала, что половина из них будет строчить доносы в ведомство Фуше. В такой ситуации человек, преданный мне лично, связанный со мной общим прошлым, был ценнее любого золота.
— Судомойкой? — я смахнула последнюю слезинку со щеки и строго нахмурилась, возвращая себе привычный командирский тон. — Жена офицера, моя личная горничная — и судомойкой? Ты в своем уме, Прасковья?
Она испуганно вжалась в диван.
— Ты немедленно возвращаешься ко мне в услужение, — отчеканила я, сжав ее ладони. — Будешь моей личной камеристкой и экономкой. Будешь следить за всем этим французским сбродом, который сейчас набирает Жозеф. Ни одна сплетня в этом доме не должна пройти мимо твоих ушей.
Глаза Прасковьи расширились от потрясения.
— А дети? Завтра же перевезешь их сюда, — продолжила я распоряжаться чужими судьбами с той властностью, которая так легко давалась мне в этом веке. — На заднем дворе полно пустых флигелей. Выделим вам теплые комнаты. Мальчика отдадим в учение к Архипу, пусть привыкает к лошадям, а девочка будет помогать тебе. И чтобы я больше не слышала о стирке чужого белья. Поняла?
— Анна Николаевна... ангел вы мой... — Прасковья зарыдала в голос, прижимая мои руки к своим губам. — Я до конца дней своих за вас молиться буду! Я жизнь за вас отдам!
— Жизнь отдавать не надо, Прасковья, — я тепло улыбнулась, погладив ее по голове. — Жизней в этой стране и так отняли слишком много. Нам нужно просто выжить.
Я поднялась и решительно дернула сонетку колокольчика.
На пороге тут же материализовался Жозеф.
— Жозеф, — обернулась я к управляющему. — Узнаешь? Это.... , это Прасковья. Она возвращается в мою семью. Распорядись насчет комнат для нее и ее детей. И скажи Настасье, пусть немедленно накормит их лучшим, что есть на кухне.
Впервые с момента приезда в Париж я почувствовала себя по-настоящему дома. Мой маленький гарнизон в Сен-Жермене пополнился невероятно важным бойцом. Фуше мог подсылать ко мне сколько угодно шпионов, но у меня теперь был свой верный страж. И мы были готовы встретить всё, что приготовил нам Наполеон Бонапарт.
глава шестьдесят третья
Глава 63. Императорский вензель и набережная Сены
На третий день моего пребывания в Сен-Жермене тишину утреннего двора нарушил звонкий, требовательный цокот подков и резкий окрик.
Я сидела у окна в гостиной, попивая утренний шоколад, и с интересом наблюдала, как к парадному крыльцу лихо подлетел всадник. Это был офицер Императорской гвардии в ослепительном зеленом мундире с золотым шитьем, высоких сапогах и треуголке. Настоящая живая иллюстрация к еще не написанным романам о наполеоновских войнах.
Жозеф встретил его на крыльце. Офицер не стал спешиваться, лишь высокомерно протянул моему управляющему плотный конверт, козырнул и, пришпорив коня, умчался прочь.
Через минуту Жозеф уже стоял передо мной, держа на серебряном подносе письмо. Плотная веленевая бумага была скреплена массивной сургучной печатью, на которой хищно расправил крылья императорский орел Бонапарта.
Я сломала сургуч. Послание было лаконичным, сухим и абсолютно приказным. Жозеф Фуше блестяще выполнил свою часть сделки: мне была назначена личная аудиенция у Императора Франции через два дня, ровно в полдень, во дворце Тюильри.Также были изложены требования к дресс-коду просителей:
Женская мода при дворе Наполеона (стиль ампир) была призвана демонстрировать роскошь французской текстильной промышленности:
Платье: Длинное платье с завышенной талией из дорогих тканей (атлас, бархат, шелк), богато расшитое золотыми или серебряными нитями.Шлейф (court-manteau): Для придворных дам и официальных представлений императрице Жозефине шлейф был строго обязателен. Его длина четко регламентировала статус женщины.Запрет на английские товары: Наполеон вел экономическую войну с Англией, поэтому появление во дворце дамы в платье из английского муслина или хлопка могло обернуться публичным скандалом и выдворением. Ткани должны были быть только французского (лионского) производства.Перчатки и веер: Длинные белые перчатки выше локтя и веер в руках были неотъемлемой частью этикета.Я аккуратно положила письмо на стол и глубоко вздохнула. Два дня. Всего сорок восемь часов до встречи с человеком, который сейчас держал в своих руках судьбы миллионов.
— Жозеф, — я поднялась, чувствуя, что если останусь сидеть в четырех стенах, то просто перегорю от нервного напряжения. — Вели подать мне теплое манто. Мы идем гулять. Мне нужно проветрить голову и посмотреть, чем дышит этот город.
Париж начала тысяче восемьсот пятого года представлял собой поразительное зрелище. Это был город, который отчаянно пытался стереть со своего лица шрамы десятилетнего безумия и примерить новую, имперскую маску.
Мы шли с Жозефом вдоль Сены, мимо моста Пон-Нёф. Я с жадным любопытством вглядывалась в фасады зданий и лица прохожих. Стены домов всё еще хранили выцветшие, полустертые лозунги «Свобода, Равенство, Братство», но под ними уже маршировали патрули в безупречной форме, а в витринах магазинов красовались товары роскоши, немыслимые в аскетичные времена Робеспьера.
Но, несмотря на смену декораций и политических режимов, Париж остался Парижем.
Он по-прежнему пах свежеиспеченным хлебом, жареными каштанами, сыростью речной воды и дорогим парфюмом. По улицам всё так же суетливо сновали фиакры, торговки переругивались на своем звонком арго, а в модных кофейнях элегантно одетые господа читали утренние газеты. Этот город умел выживать. Он пережил королей, пережил террор и теперь с готовностью аплодировал Императору.
Мои размышления прервались, когда мы вышли на набережную, усеянную деревянными ящиками и лотками букинистов.
Знаменитые парижские торговцы подержанными книгами раскладывали свой товар прямо под открытым небом. Мой взгляд скользнул по корешкам — и сердце сжалось от внезапной догадки. Революция конфисковала и разграбила сотни дворянских и монастырских библиотек. То, что не сожгли санкюлоты, теперь за бесценок продавалось здесь, на набережных Сены.
Я подошла к одному из лотков. Великолепные фолианты в сафьяновых переплетах, с золотым тиснением и экслибрисами уничтоженных родов, соседствовали с дешевыми памфлетами и бульварными романами. Вполне возможно, что где-то среди этих развалов гнили под дождем и книги из кабинета моего мужа.
— Жозеф, — я повернулась к управляющему, глаза которого уже округлились от предчувствия моих трат. — Нанимай носильщиков и тележку.
Я начала скупать книги