На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

Мы вошли внутрь, и гулкое эхо наших шагов разнеслось по мраморному холлу. Воздух пах холодом, застоявшейся пылью и старым воском. Сколько воспоминаний хранило это место! Здесь мы устраивали приемы до падения Бастилии. Здесь звучал смех, звенел хрусталь, а в кулуарах решались вопросы европейской дипломатии.

Я медленно шла по анфиладе комнат, с удивлением отмечая невероятное: мебель была на месте.

Тяжелые консоли красного дерева, изящные банкетки, позолоченные рамы зеркал — всё это чудом пережило эпоху террора. Видимо, особняк реквизировали для нужд какого-нибудь высокопоставленного комиссара Директории, обладавшего достаточным вкусом (или жадностью), чтобы не пустить антиквариат на дрова.

Однако иллюзия полного возвращения в прошлое разбилась вдребезги, когда я распахнула двери кабинета мужа.

Превосходная, собиравшаяся годами библиотека графа Воронцова исчезла. Высокие дубовые стеллажи, занимавшие стены от пола до потолка, зияли пугающей пустотой. Редчайшие фолианты, философские трактаты и исторические хроники, которыми так гордился граф, сгинули в хаосе революции — вероятнее всего, были распроданы за бесценок или сожжены на площадях во имя «борьбы с аристократической заразой». Это была невосполнимая потеря.

Тяжело вздохнув, я прошла в Большую гостиную. И здесь меня ждал главный сюрприз.

Я замерла посреди комнаты, не веря своим глазам. Там, над массивным мраморным камином, висел мой собственный портрет.

Это была работа Жака-Луи Давида — того самого гениального Давида, который когда-то писал аристократов, затем стал певцом якобинского террора, а теперь готовился увековечить коронацию Наполеона. Картина была написана в те безмятежные годы, когда Версаль еще не знал запаха крови. На холсте я смотрела на мир со спокойной, чуть насмешливой уверенностью молодой графини, облаченной в шелк оттенка грозового неба.

Но поразило меня не само наличие картины. Портрет был искусно реставрирован.

Я подошла ближе, вглядываясь в мазки. Я помнила, что в дни погромов холст был прорван — возможно, штыком пьяного санкюлота. Теперь же разрыв был заделан с такой ювелирной точностью, что заметить его можно было лишь под определенным углом. Краски были освежены, а позолоченная рама очищена от копоти.

Кто это сделал? Загадочный постоялец из Директории? Или сам Фуше, решивший добавить к своему «подарку» толику театрального драматизма, чтобы показать свое всемогущество? В Париже начала девятнадцатого века тайны были вплетены в саму кладку стен.

Я отвернулась от камина и резко хлопнула в ладоши, сбрасывая оцепенение ностальгии. Мой внутренний прагматик из двадцать первого века взял верх над сентиментальной вдовой.

— Довольно лирики, — громко произнесла я, и мой голос уверенно отразился от высоких потолков.

На пороге гостиной мгновенно выросли Жозеф и Настасья.

— Жозеф, — начала я раздавать команды, — особняк нужно привести в порядок к концу недели.

Слуги: Найми штат прислуги. Повара, лакеев, горничных. И помни: как минимум треть из них будет получать второе жалованье в ведомстве Фуше. Нанимай их с открытыми глазами, пусть думают, что мы ничего не подозреваем.

Отопление: Закажи дрова, лучшие, что найдешь. Дом промерз насквозь.

Интерьер: Снимите чехлы с мебели. Купите новые канделябры и свежую обивку туда, где старая пришла в негодность.

— Настасья, — я повернулась к жене Архипа, которая с благоговейным ужасом озиралась по сторонам, — бери под командование кухню. Местные кухарки могут готовить свои фуа-гра, но я хочу, чтобы в доме пахло жизнью, а не музеем.

Я снова бросила быстрый взгляд на свой портрет над камином. Девушка с полотна Давида смотрела на меня всё с той же спокойной усмешкой, словно одобряя мои действия. База для моей операции была готова. Особняк в Сен-Жермене снова принадлежал Воронцовой, и теперь оставалось лишь дождаться вестей из Тюильри.