Старшина. Том 1 - Павел Смолин

Хозяйке было не больше сорока, на голове аккуратно повязан платок. Руки загорелые, взгляд тяжёлый. Из-за её юбки выглядывали двое — девочка лет десяти и мальчонка помладше. Оба белоголовые и босые.

Трошин снял пилотку.

— Здравствуйте, хозяйка, — поприветствовал он. — Кино нынче не привёз, извиняй.

Хозяйка посмотрела на него, потом перевела взгляд на старшину и Кулагина.

— Кино, — усмехнулась она. — Нам тут только кина и не хватает. Меня, если что, Агатой звать. Заходите, пока никого, — позвала, оглянувшись на поле.

Мальчонка тем временем обошёл Кулагина сзади и замер. Выждал и дёрнул мать за юбку.

— Мамка! Мамка! А у дядьки на сраке корова!

Девочка засмеялась и прикрыла рот рукой. Агата отвесила сыну подзатыльник, и у неё дрогнули губы. Трошин закашлялся. Кулагин покраснел и прижался спиной к стене.

— Эта корова мне жизнь спасла, — строго сообщил он мальчонке.

Агата хмуро глянула на сына, чтобы тот ничего не отвечал. В хате она выставила на стол полкаравая и сунула Кулагину в вещмешок картошку, сколько влезло.

— И нам бы щепотку соли, — попросил Климов, не забывая про слова Зориной.

Агата высыпала в тряпицу всю соль, что была. Пустую глиняную миску вернула на полку.

— Последняя, — объяснила она. — Ну да ладно, всё равно немцы заберут.

Потом открыла сундук и достала аккуратно сложенную простыню, ещё ни разу не стиранную.

— Приданое — двадцать лет лежит. — Агата протянула её старшине. — Раненым на бинты порвёте. Мой-то тоже где-то с вами, под Минском. В июне крайний раз написал, с тех пор ни слова.

Климов не отказался, молча взял простыню.

Собака во дворе снова залаяла. На этот раз зло и взахлёб. Почти сразу на дороге затарахтел мотор.

— На сеновал, — коротко велела Агата. — Живо.

Сеновал находился над сараем. Лезли по шаткой лестнице, Кулагин последним, с мешком картошки на спине. Климов лёг у щели между досками, колотушку пристроил перед собой, колпачком к руке.

Мотоцикл въехал во двор и встал у колодца. Приехали двое: водитель в очках и второй, в расстёгнутом кителе, с винтовкой за спиной. Второй слез и пошёл к хате.

— Matka! Eier! Milch!

Агата взяла решето и вышла на крыльцо. Немец заглянул в решето, взял в руки одно яйцо, посмотрел на свет и засмеялся. Оценивающе зыркнул на хозяйку и показал рукой на лес.

— Russen? Soldaten? Im Wald?

— Не, — помотала головой Агата. — Нема. Никого нема. Одна я з дзецьми.

Немец кивнул, ничуть ей не поверив, и сказал что-то длинное, после чего громко засмеялся. Климов поймал два слова: «Wald» и «morgen». Немец обвёл рукой опушку и показал двумя пальцами: «Пиф-паф».

Из-под крыльца вылетела курица и нервно закудахтала. Начала метаться по двору и побежала через весь двор, прямо в открытую дверь сарая. Немец кинулся за ней.

Климов перестал дышать. Внизу, под досками, топали сапоги. Курица металась у стены, а немец безостановочно ругался. Наконец он поймал курицу у самой лестницы, под сеновалом. Зажал под мышкой и выпрямился. Над его каской, буквально в полуметре, в сене лежал Кулагин.

— Scheiße, — выругался немец, отряхивая перья с рукава.

Немец вышел. Водитель уже стоял у колодца с кринкой молока и пил через край. Когда оба уселись, мотоцикл развернулся и ушёл к дороге.

Агата осталась на крыльце и проводила немцев взглядом. Подождала ещё немного и подошла к сараю.

— Вылазьте.

Лицо хозяйки побелело. Руки, державшие решето, дрожали.

— Говорил, в лесу русские, — передала она. — Говорил — завтра утром. И вот так, — она подставила к голове два пальца и повторила жест немца. — Я по-ихнему не понимаю, а это поняла.

Утром, подумал Климов. Конечно, утром.

— Хозяйка, а где тут лес подходит к Днепру? И как близко к самой воде? — поинтересовался Климов.

Агата подумала.

— У Боровки, — ответила она. — Вёрст пятнадцать на юг. Там лес до самой реки, а над рекой гора. На горе вышка лесничества, специальная, чтобы пожары смотреть. А под горой перевоз. Колхоз весной навозил брёвна на сруб, к перевозу. Так и лежат, не успели…

Боровка, гора, вышка и брёвна у перевоза. Климов повторил последовательность про себя.

Пока они собирались, Трошин присел перед дочкой Агаты на корточки и развязал вещмешок — тот самый, который никому не давал трогать. Достал из жестяной коробки обрывок киноплёнки: кадров десять, не больше.

— Посмотри на свет.

Девочка посмотрела сквозь плёнку на солнце и замерла.

— Там дядька, — прошептала она. — Маленький и поёт.

— Утёсов, — объяснил Трошин. — «Весёлые ребята». Седьмая часть, там всегда рвётся. Это я вырезал, лишнее было. Забирай.

Трошин аккуратно завязал вещмешок.

* * *

Зорина вскипятила в котелке воду на маленьком бездымном костре из сушняка. Высыпала туда горсть соли и размешала щепкой. Простыню Агаты порвала на полосы.

— Будет больно, — предупредила она Гуревича.

— Я догадался.

Зорина размотала старую повязку и стала промывать рану. Гуревич побелел, вцепился пальцами в шинель и сквозь кривые очки посмотрел в небо.

— Вот, что значит соль на рану, — процедил он сквозь зубы. — Всю жизнь детям объяснял, что это метафора и образное выражение, а оказалось вон как…

— Терпите, политрук, — твёрдо произнесла Зорина.

Картошку испекли в углях того же костра, по три штуки на брата, раненым по четыре. Ели с солью, брали по маленькой щепоти. Без Пахомова некому было ворчать, что картошка пригорела.

Кулагин облизал пальцы и оглядел всех, кто сидел рядом.

— А я теперь знаю, — объявил он, — почему старшина всегда чует, где немец.

— Опять кикимора? — устало спросил Жук.

— Кикимора вскормила, а тут совершенно другое. — Кулагин понизил голос. — Его в воронке под Паперней контузило. Помните? Прямо в ухо: и с тех пор у него в ухе ловит немецкое радио. Всё, что немецкие командиры говорят по радио, наш старшина тоже слышит. Только не понимал, что немцы талдычат, вот и учит разговорник.

Горелов, сидевший рядом, медленно повернул к нему здоровое ухо.

— А музыку это радио ловит? — поинтересовался Жук.

— Только губную гармошку, — не задумываясь, ответил Кулагин. — И ту ночами. Гармошка эта спать не даёт,