Старшина. Том 1 - Павел Смолин

Мужики грохнули. Рябухин хмыкнул и отвернулся. Зорина покачала головой, но улыбнулась.

Климов молча слушал.

Позже, когда Кулагин уснул, Климов отозвал Рябухина, Жука и Горелова. Рассказал про Боровку: лес к воде, гора, вышка, брёвна у перевоза.

— Брёвна — это хорошо, — решил Рябухин. — Свяжем.

— А вышка? — спросил Жук.

— Вышка — плохо.

Жук кивнул. И без того понятно, что плохо.

* * *

Под вечер Климов сидел возле гнедой и повторял немецкие слова. Шёпотом, глядя в книжку и закрывая страницу ладонью. Wann. Wo. Wie viele. Kommandeur.

Буров подошёл и сел рядом на корень. Достал кисет, не торопясь свернул и наблюдал,как гнедая щиплет черничник.

— Коля, — сказал он наконец.

— Ну? — спросил Климов.

— Я тебя с мальства знаю как облупленного. — Буров помял самокрутку в толстых пальцах. — Ты в ночное за мной бегал, босый, с уздечкой через плечо. Лошадь до самой гривы боялся. Потом армия, письма матери не писал — я всё это знаю.

Климов ждал. Ответы у него были приготовлены заранее: контузия, сборы, мотокружок. Для Бурова ни один не годился.

Буров посмотрел на книжку у него в руках.

— А тут вот… — начал он и замолчал.

Гнедая фыркнула и подняла голову. Буров протянул руку и почесал ей шею под гривой.

— Не моё дело, Коля, — сказал он. — Ты своих выводишь.

Буров встал, отряхнул штаны и пошёл к Зориной узнать, как политрук.

Климова сразу отпустило — и тут же накрыло, но по-другому. Тело вспомнило сидящего рядом мужика. Ночь, костёр на выгоне, кони фыркают в темноте… тяжёлая тёплая ладонь на плече, запах дёгтя и махорки. И слово, сказанное в ту ночь над костром, мальчишке, который боялся лошадей. Какое именно слово — уже не вспомнить.

Климов закрыл книжку и сунул её за пазуху.

* * *

Ночью шли на юг. Ахмедова посадили на гнедую: идти он больше не мог, нога распухла. Гнедая тянула волокушу с Гуревичем и везла Ахмедова на спине. Зорина шла рядом и держалась за гриву, Кулик шёл следом. Буров вёл лошадь под уздцы и что-то негромко ей рассказывал, всю ночь, без перерыва.

— Последняя, — объяснил он, поймав взгляд старшины. — Всех раздал. Эту не отдам.

Под утро вышли к речке. Немцы сожгли мостик, теперь из воды торчали только чёрные сваи. Горелов нашёл брод ниже по течению, воды по пояс. Гнедая встала и упёрлась: вода чёрная, течение тянет, на спине чужой человек, сзади жерди.

— Не пойдёт, — покачал головой Рябухин. — С волокушей не пойдёт.

Буров не ответил. Снял пилотку, надел гнедой на глаза, как тогда на Волме, и первым вошёл в воду, держа её под уздцы.

— Иди, милая. Там сено. Там овёс, — виновато произнёс он гнедой на ухо. — Врёт дядька, нету там ничего, а ты всё равно иди. Иди так, будто есть.

Гнедая пошла. Рябухин с Пашковым подхватили волокушу за концы жердей и понесли на плечах. Гуревич лежал между ними, вцепившись в шинель. Ахмедов на лошадиной спине держался за гриву обеими руками и тихо ругался.

Зорина переходила последней, подняв санитарную сумку над головой. Вода дошла ей до груди. Кулагин сунулся было подать руку, но Зорина посмотрела на него так, что ему пришлось убрать руку.

На том берегу Буров снял пилотку с гнедой, выжал и вернул себе на голову.

— Пилотка моя, — объяснил он. — Ей только на время.

Двенадцатого на рассвете обходили деревню. В деревне орал петух и пахло дымом, на улице стояли машины. До ельника за деревней оставалось всего с полкилометра, когда Горелов впереди лёг и махнул рукой: ложись.

По дороге из деревни шла колонна, без строя и вся в пыли. Климов сначала принял её за беженцев. Потом разглядел гимнастёрки, обмотки и головы без пилоток. Пленные. Несколько сотен, по шесть-восемь в ряд, многие перевязанные. Немцев при колонне вышагивало немного: двое верховых впереди, несколько солдат с винтовками по бокам, сзади повозка.

Шли долго. Пыль висела над рожью и не оседала.

Кулагин лежал рядом со старшиной и смотрел не мигая. Трошин отвернулся и уткнулся лицом в землю. Климов видел, как у него под гимнастёркой ходят лопатки.

Конвойный толкнул прикладом отставшего в хвосте колонны, и тот пошёл чуть быстрее. Другого подняли под руки соседи. Пустая повозка проехала мимо.

Когда пыль ушла за поворот, Гуревич на волокуше открыл глаза.

— Кто там шёл? — спросил он.

— Пленные, — ответил Климов.

Гуревич снял очки, протёр их краем шинели и надел снова. Потом посмотрел на старшину, и Климов понял, что разговор про деревню и «оставьте меня» политрук больше не заведёт.

— Горячая пища, — хрипло проговорил Жук. — Хорошее обращение.

Никто не засмеялся.

Целый день пролежали в ельнике, пили из лужи через тряпку, доели остатки картошки. Трошин весь день молчал и протирал платком чужую винтовку. Гуревичу к полудню стало легче: жар спал, он попросил воды и протереть очки.

— Соль, — коротко ответила Зорина на вопрос старшины. — И простыня. Передайте хозяйке спасибо, если будете проходить мимо.

— Не буду, — отрезал Климов. — Нельзя возвращаться.

— Тогда я сама. После войны. — Улыбнулась Зорина.

К вечеру двенадцатого лес пошёл вниз, к реке. Пахнуло ивняком и сыростью. Горелов шел впереди с Рябухиным и вдруг остановился на краю ельника. Поднял руку.

Впереди лежала пойма. За поймой блестел широкий Днепр. В сумерках он казался серым. Справа над рекой поднималась гора, поросшая соснами. На горе, выше сосен, торчала деревянная вышка. Под горой у воды темнел штабель брёвен.

Боровка.

Климов лёг на краю ельника и долго смотрел на вышку. Солнце садилось у него за спиной и било прямо в гору.

На вышке что-то блеснуло. Раз, потом ещё раз.

Стекло.

Лестница на вышку давно сгнила. Брандт сказал это трижды, пока обер-лейтенант поднимался, и в четвёртый раз — снизу, когда тот уже стоял на площадке.

Штайнбах не ответил. Он стоял на площадке: тесной, в три доски по кругу, с перилами по пояс и дощатым навесом от дождя. Отсюда, с двадцати метров над горой, Днепр просматривался на десять километров в обе стороны. На восточном берегу пылили колонны: «Райх» перешёл реку вчера и уходил на восток, не оглядываясь. Западный берег, от Шклова до