Мельница 4 - Михаил Васильевич Шелест

— Ты удивительный парень, — сказал Минобэ сан. — Тебе нравится Япония?

— Япония интересна своими особенностями культуры. Сильно отличается от России. Поэтому нравиться — это не то слово.

Я сказал это по-японски, и глаза губернатора округлились, а переводчика, чуть не вылезли из орбит. У меня был всегда неплохой японский, ибо интересовался, как только увлёкся каратэ. А зрительная память на иероглифы оказалась отменной. Ну, а сейчас я просто немного потренировался в произношении. Ирина Юрьевна помогла. Нашла репетитора, да.

— У вас, Миса, неплохой японский, — сказал губернатор, провожая нас в зал. У входа мы по нашему и японскому обычаю сняли обувь и Минобэ сан, увидев это, улыбнулся.

— Это моя внучка Тиэко, — сказал он.

Я посмотрел на японскую девушку лет двадцати и у меня что-то где-то внутри затрепетало.

— Тиэко тоже занимается шотокан каратэдо. И у неё первый мастерский дан.

Я сделал поклон Тиэко. Девушка поклонилась мне. На этом официальная часть закончилась, едва начавшись. Мы сели за обычный стол и отлично поужинали. После ужина взрослые, перейдя на лёгкие алкогольные продукты, беседовали с Рёкити Минобэ, в основном Ирина, мы болтали с Тиэко, Георгий Григорьевич смотрел японский телевизор с отключенным звуком, в котором показывали какие-то анимэшные мультики. Переводчик переводил губернатору и губернатора, косился на нас с Тиэко и задавал какие-то вопросы от себя.

Улетали мы завтра, ночевали здесь и потому были совершенно расслаблены. Никуда отсюда перемещаться необходимости не было.

— Что ты ещё любишь, кроме, как драться? — спросила Тиэко.

— Ещё я люблю дзюдо. У нас, в СССР, есть борьба очень похожая на дзюдо. Только без удушающих приёмов. Я в том году стал чемпионом страны.

— Я имела ввиду не спорт. Что ты ещё любишь? Я, например, люблю читать, рисовать, петь в караоке.

— Я тоже, — сказал я и улыбнулся. Вернее, я не переставал улыбаться после того, как перестал жевать.

— Что, тоже? — девушка вскинула свои тонкие брови.

— Читать, рисовать, петь, и играть на разных музыкальных инструментах.

— Да? У нас нет музыкальных инструментов. Зато, у нас есть караоке. И мы можем попеть. А ты знаешь, что такое караоке?

Я пожал плечами. Не мог же я признаться, что знаю.

— Это когда на экране телевизора показывается текст песни, звучит музыка, а ты поёшь в микрофон вместо вокалиста. Хочешь, покажу?

По её поведению и нетерпению было видно, что она горела желанием показать.

— Хочу, — согласился я.

Тиэко соскочила с дивана, на котором мы сидели и, схватив за руку, потащила за собой вверх по лестнице.

— Смотри, не замучь гостя своими песнями! — сказал губернатор.

Тиэко захихикала.

У неё в комнате стоял квадратный телевизор величиной с небольшой шкаф.

— Это же какое у него излучение? — подумал я и озвучил эту мысль вслух. — Не опасно?

— У него специальный экран. Он вот такой толстый и в нём куча свинца. Нормально всё. Не бойся.

Она сказала какое-то другое слово, что-то вроде: «не ссы», но я его не знал, а понял фразу по смыслу.

Телевизор стоял на тумбочке, внутренность которой была заполнена радиоаппаратурой: усилителями, кассетным деком, бобинником. В том числе стоял там и кассетный видеомагнитофон JVC HR-3300.

— Ты какие песни любишь?

— Ну, у тебя же нет русских?

— Нет. А японских ты не знаешь… Есть английские группы: Дип Перпл, Битлз… Я Битлз люблю. Что поставить?

— Ставь Битлз.

Тиэко сунула в видеомагнитофон нужную кассету и экран телевизора замерцал.

— Вот список песен, — протянула она мне глянцевый журнал, на котором было написано «караоке». Иероглифами.

— Выбирай.

— Мне всё равно. Я их почти все знаю, — отмахнулся я, так и продолжая улыбаться.

Тиэко посмотрела на меня и сказала.

— Говорили, что русские всё время хмурятся. А ты всё время улыбаешься. Почему? Твои друзья не такие. Я тебе нравлюсь, что ли? Ты, как мой первый парень, когда я его первый раз поцеловала.

— Нравишься, — сказал я, продолжая любиться.

Нет. Я в неё не втюрился. Я точно это знаю. Но что-то в ней было такое анимэшное, что хотелось улыбаться.

— У тебя красивая улыбка, — сказала Тиэко. — Тебе ведь семнадцать лет? Так написано в бюллетене соревнований.

Я кивнул.

— Совсем молодой, — вздохнула она и грустным тоном продолжила. — А мне двадцать. Я уже старуха.

— Ладно кокетничать, — обломил я её. — У вас в Японии не принято рано выходить замуж. Вы выходите замуж в двадцать пять лет. А парни женятся в двадцать девять.

Тиэко захлопала ресницами.

— А ты откуда знаешь?

— Прочитал где-то. У нас про Японию часто пишут. Вы для нас загадка.

— Да? А вы для нас, — скривила она «мордочку» и показала кончик розового язычка и запела вслед за музыкой. — Клоуз ёрайз энд айл кисю, тумору айл мисю…

И так далее и тому подобное. Мне едва удавалось сдерживать смех, пока я дослушал до конца.

— Ол май лавин, айл вил сент ту ю. Ол май лавин, даллиннг айлби тду…

Она из звука «р» делала то «л», то «д». Было забавно слушать.

— Как тебе? — спросила Тиэко.

Я, продолжая улыбаться, показал большой палец.

— Теперь ты, — сказала она и передала мне мирофон.

— Ту-ду-ду-тун… Ту-ду-ду-тун… — прозвучали знакомые звуки музыки.

— I give her all my love. That’s all I do. And if you saw my love, You’d love her too…[1]

У меня всегда получалось петь проникновенно, или, как говорили другие, — душевно. Чуть по-своему, но душевно. А репертуар Битлз пет-перепет тысячи раз. Я даже губы учился кривить перед зеркалом, как Пол Маккартни, чтобы подражать интонационно. Видео тогда не было, но фотографии были. А мы друг перед другом с Сашкой Баскаковым выступали, да. Хотя, Сашка первый начал губы кривить. Ему очень нравилсчя Пол, а мне Джон. Маккартни мне казался хитрым слащавым мальчиком, отхапавшим права на обще-битловское имущество. Но, наверное, я был не прав тогда, а поэтому сейчас реабилитировался, стараясь угодить Тиэко.

Девушка на втором куплете захлопала глазами, а к концу песни её анимешная физиономия