Капралъ - Геннадий Борчанинов

Первая линия всё-таки дрогнула и побежала врассыпную, кто куда. Пруссаки пошли дальше, уже не сплошной стеной, а в беспорядке, гурьбой, охваченные азартом победителя.

Капитан Далевский оглянулся куда-то назад, кивнул, выхватил шпагу.

— Рота! — гаркнул он. — Плутонгами!

Договорить он не успел, случайная пуля выбила его из седла. Кто-то из молодых дёрнулся, чтобы прийти к нему на помощь, но капральская палка его остановила. На помощь капитану из-за наших спин бросились трое нестроевых.

— Строй держать! — рыкнул я.

Поручик Ефимов растерянно оглянулся по сторонам, неуверенно вытащил шпагу, поднял над головой.

— Первый плутонг, огонь! — крикнул он.

Голос его дрожал, мне пришлось повторить команду, гораздо громче.

Вот, наконец, и для нас нашлось дело. Солдаты дали залп по приближающемуся прусскому строю, всё вокруг затянуло вонючим дымом.

— Заряжай!

— Второй плутонг, огонь!

Пруссаки успели дать залп и по нам тоже, вокруг злыми шершнями зажужжали пули, первая шеренга поредела, на место убитых и раненых шагнули другие солдаты.

Справа и слева от нашего полка тоже шёл бой. Из-за дыма ничего видно не было, но по звуку — бой ожесточённый, ружья хлопали одно за другим, кричали раненые, лязгало железо. В воздухе висел отвратительный запах крови, гари и жжённого пороха, словно здесь взорвали скотобойню.

— Заряжай!

— А-а-а, меня убило!

— Шайзе!

— Мамочка-а-а!

В свалку это ещё не превратилось, но беспорядок перекидывался и на наши ряды.

С правой стороны послышались истошные вопли и дробный топот копыт, наша кавалерия наконец-то ударила по выдвинувшимся прусским частям. Дым перед нами немного рассеялся, и я увидел, как прусская пехота перезаряжает мушкеты.

— В штыки! Вторая линия — вперёд! — прогремело над полем.

Я начал подгонять своих, выравнивая шеренги, втайне радуясь, что дело наконец дошло до штыковой, потому что стоять под огнём в разы тяжелее, чем идти и резать неприятеля. Теперь всё зависит от нашей выучки, нашей доблести, а не от простого везения — пройдёт снаряд мимо или же размажет тебя в кровавую кашу. Теперь главное — дойти до пруссаков прежде, чем они перезарядятся.

— Вперёд, сукины дети, вы что, хотите жить вечно⁈ — рявкнул я на замешкавшихся солдат второй шеренги.

Штыки, остро наточенные вчера вечером, покачивались перед строем стальной стеной, в штыковой атаке нашим войскам не было равных. Шли быстрым шагом, но не бегом, чтобы линия не развалилась, переступая через тела.

После двух часов под артиллерийским обстрелом идти в атаку было даже в радость, и я даже почувствовал внутри давно позабытое ощущение азарта, словно я поставил на кон всё, что у меня было, пошёл ва-банк. Теперь пан или пропал, всё или ничего. Баталия вселяла в меня точно такое же возбуждение и радость, какие вселяла крупная ставка.

Там, в дыму, пруссаки уже начали пятиться.

Прусские линии гнулись, мы быстрым шагом спешили к ним, чтобы ударить в штыки и заставить их бежать до самого Берлина. В крови бушевал весёлый азарт, прежде невиданный, ощущение близкой победы пьянило, но куда больше пьянило ощущение власти. То, что люди готовы убивать и умирать по моему приказу, кружило голову сильнее любого наркотика.

Сквозь дым виднелись сражающиеся кексгольмцы, перемешавшиеся с пруссаками, мы пока ещё сохраняли подобие строя, но уже тоже растянулись и рисковали строй поломать.

— Рота! Выровняться! Капралы, доложите, сколько в строю! — рявкнул я.

Приходилось перешагивать через тела, брошенные ранцы и оружие, и оттого шагать в ногу оказалось затруднительно.

— Двадцать один! Восемнадцать! Двадцать четыре! Двадцать три! — отозвались капралы.

Восемьдесят шесть человек в строю, значит. Ладно, я ожидал гораздо больших потерь. С другой стороны, мы ведь даже ещё не столкнулись с неприятелем.

Ефимова нигде видно не было, сколько я ни высматривал его в дыму, прапорщик Жохов с ротным знаменем приотстал, но мне не по чину его подгонять. Всё разваливалось, и мне это сильно не нравилось. Из офицеров рядом находился только подпоручик Клеркер, злой и сосредоточенный, с обнажённой шпагой в руке, верхом на коне. Никаких команд он не отдавал, так что пришлось снова брать всё в свои руки.

— Подтянись! Шире шаг! — проорал я.

Без толку, чем дальше мы шли, тем становилось хуже, строй рассыпался на глазах, к тому же мы добрались до кексгольмцев и те невольно с нами перемешались, но солдаты должны слышать мой голос. Просто чтобы не забывать, что я рядом.

— Бегут! Пруссаки бегут! — прокричали откуда-то спереди.

Кто-то из кексгольмцев бросился догонять, своим я не позволил. Нельзя превращаться в толпу, здесь не просто так воюют строем. А для рассыпного строя пока не время и не место.

До прусских рядов мы не добрались.

Земля задрожала, и я сперва подумал, что это ещё один артиллерийский залп, но потом вспомнил Гросс-Егерсдорф и мысль промелькнула молнией.

— Рота, сто-о-ой! — прогремел я. — Сомкнуть ряды, передние на колено! Штыки вперёд!

— Отставить! Не останавливаться, вперёд! — рявкнул Ефимов, появившийся откуда-то сзади.

Тут строй сломался окончательно. Одни выполняли мою команду, другие — команду поручика, люди путались в приказах, мешали друг другу.

Из дыма навстречу нам выбежал кексгольмский солдат с тесаком в руке, с ошалелыми глазами. Вслед за ним выскочил прусский кавалерист и походя рубанул его палашом. Затем появились и другие. Целая конная лава.

Встретить неприятеля фронтом мы уже не успевали.

— Огонь! — заорал я изо всех сил, чтобы хоть как-то облегчить нашу участь.

Вот тут-то я и узнал, что такое настоящий ужас. Всего на мгновение, пока рота не дала залп и кирасиры не скрылись за облаком дыма, затем ужас трансформировался в безудержную ярость.

Я пытался собрать людей в кучу, сомкнуть ряды, успеть до того, как кирасиры ударят по нам. Не успел.

Всадники на полном скаку врывались в бреши, рубили палашами, люди шарахались в стороны, натыкаясь друг на друга. Хаос, как он есть, и лишь немногие пытались держать подобие строя и встречать неприятеля штыком. Я работал протазаном, как пикой, пришлось вступить в бой самому, потому что управлять подразделением в этот момент было попросту невозможно.

Мимо промчалась лошадь без седока, за ней — волочащая мертвеца, застрявшего в стремени. Кирасиры проскочили через наш строй, как горячий нож через масло, и я огляделся по сторонам. Рота развалилась на части, около половины осталось со мной, небольшая группа отходила назад со знаменем, около которого крутился на коне Клеркер, отражая