Горький дым - Тим Волков

— Иван Павлович? Вы к Николаю Александровичу?

— Да. Он у себя?

— Нет, уехал. В командировку, на Урал. Сегодня ночью, срочно собрался.

Петров растерянно помолчал. Он готовился к разговору, а тут вдруг — и уехал.

— Надолго?

— Да кто же его знает? Может на неделю, а может и на месяц. Сами знаете как бывает. Ночью позвонили, сказали ехать. Вот он и того — упорхнул.

— А кто его замещает? — спросил Иван Павлович.

— Зиновий Петрович Соловьев, — ответила секретарша. — В кабинете принимает. Можете зайти.

— Соловьев? — переспросил Петров.

Он знал эту фамилию. Зиновий Петрович Соловьев — соратник Семашко, один из организаторов советского здравоохранения, член партии с 1898 года, санитарный врач, земец, редактор журнала «Общественный врач». Сейчас он ещё и начальник Главного военно-санитарного управления, кажется. Петров несколько раз видел его на совещаниях — невысокий, плотный, с умными, быстрыми глазами и жёстким, цепким взглядом. Говорили, что Соловьев человек дела, крутой, даже жёсткий, но справедливый.

Петров постучал в дверь. Голос из-за неё рявкнул:

— Войдите!

Соловьев сидел за столом — плотный, в военной гимнастёрке, с портупеей через плечо. Увидев Ивана Павловича, он нахмурился, отложил бумагу.

— Петров? Что случилось? Говорите коротко, у меня заседание через полчаса.

— Зиновий Петрович, — начал Петров, присаживаясь на стул, — Николай Александрович дал мне поручение перед отъездом. Просил подумать, как можно помочь с продовольственной проблемой.

— С продовольственной? — Соловьев поднял бровь. — А вы, кажется, врач? Или я ошибаюсь?

— Врач, — ответил Иван Павлович, понимая куда сейчас может пойти разговор. — Но Семашко сказал, что решать вопрос надо, и в том числе по нашему направлению.

Соловьев усмехнулся, покачал головой.

— Голод — это не моя епархия, Иван Павлович. Я — военный санитар. Моё дело — госпитали, эпидемии, санитарные поезда. А хлебом пусть Наркомпрод занимается.

— Я понимаю, — сказал Петров. — Но у меня появилась мысль. Не как у чиновника, а как у врача. Как у человека, который понимает, что такое голод и как он убивает.

Соловьев откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Нехотя вздохнул.

— Ну, давайте. Что за мысль? Только коротко.

Петров начал. Рассказал про глюкозу, строительный материал клеток, крахмал, целлюлозу… Соловьев слушал, но по его лицу было видно, что он не вникает. Он вертел в руках карандаш, поглядывал на часы, иногда кивал, но без интереса.

— Иван Павлович, — перебил он наконец, — я, честно скажу, ничего в этом не понимаю. Не химик я, не биолог, и не технолог. Я — врач. И очень занятой человек.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция закончена.

— Сегодня ближе к вечеру будет общий совет по продовольственной проблеме. Съедутся из разных ведомств — из Наркомпрода, из ВСНХ, из Академии наук, из земельных отделов. Выступать будут большие люди, с большими планами. А вы… вы приходите и рассказываете всё, что мне сейчас наговорили. Только коротко и по делу.

— Выступать? — переспросил Петров.

— Да. У вас есть что сказать — говорите. Нет — не ходите. — Соловьев вернулся к столу, сел. — Но предупреждаю: народ там серьёзный, вопросы будут задавать жёсткие. И если ваши идеи не выдержат критики — не обижайтесь.

— А Семашко? — спросил Петров. — Он вернётся?

— Вернется. Недели через две.

Он поднял глаза, посмотрел на Петрова.

— Что-то еще?

— Нет.

— Тогда идите. Готовьтесь. Вечером — в Малом зале. Начало в семь.

* * *

Вечером Малый зал Наркомздрава был забит до отказа. Длинный стол, покрытый зелёным сукном, вместил человек двадцать — представители Наркомпрода, ВСНХ, Академии наук, Земельного отдела, каких-то ещё учреждений, названия которых Иван Павлович не запомнил. Вдоль стен — скамьи для приглашённых, тоже полные. Над столом — керосиновая люстра, которую зажгли в честь такого важного заседания, но света всё равно было мало, и лица сидящих казались серыми, усталыми, напряжёнными.

Соловьев сидел во главе стола. Он был хмур, курил папиросу за папиросой, и пепельница перед ним быстро наполнилась. Когда Петров вошёл, заместитель наркома кивнул ему на свободное место ближе к концу стола.

— Начинаем, — сказал Соловьев, оглядывая присутствующих. — Вопрос у нас один, сами знаете какой. Что делать? Есть предложения? Прошу.

Поднялся человек в кожанке, с нашивками наркомпрода. Говорил долго, убедительно — о закупках зерна в Сибири, о нормировании, о новых посевных площадях. Ему отвечал представитель ВСНХ — о нехватке топлива, о транспорте, о том, что зерно везти нечем. Потом выступал академик — высокий, сутулый, в старом сюртуке, с седой бородой. Он говорил о климате, о почвах, о необходимости мелиорации.

Иван Павлович слушал и чувствовал, как в груди нарастает глухое раздражение. Всё это было правильно. Всё это было нужно. Но всё это было на завтра, на послезавтра, на следующий год. А люди умирали сейчас.

— Слово товарищу Петрову, — объявил Соловьев, когда ораторы иссякли.

Иван Павлович поднялся. Взял свои бумаги, вышел к трибуне. Обвёл взглядом зал — одни смотрели с любопытством, другие — скептически, третьи — откровенно враждебно.

— Товарищи, — начал он. — Я — врач. Не экономист, не агроном, не химик. Но я вижу, что происходит, и не могу молчать.

Иван Павлович говорил быстро, чётко, стараясь не упустить деталей, но и не углубляться в дебри теории. Нужно было, чтобы все поняли суть. Даже показал расчёты.

Но не успел закончить, как в зале начался шум.

— Разрешите вопрос! — поднялся представитель Наркомпрода. — Вы сказали — корни водных растений, в частности, рогоз, камыш. А как их добывать? Руками? Кто этим будет заниматься?

— Крестьяне, — ответил Петров. — Те, кто живёт у рек и озёр. Они могут собирать корни зимой, когда водоёмы замёрзнут. Это не сложнее, чем собирать грибы или ягоды.

— Не сложнее? — усмехнулся представитель ВСНХ. — А вы пробовали? Я — нет. Но знаю, что добыть корни из-подо льда — это физически тяжело. А мы говорим о миллионах тонн. Где взять столько рабочих рук?

— Руки есть, — ответил Петров. — Голодные руки. Они готовы работать за кусок хлеба.

— За какой хлеб? — спросил кто-то с краю. — Из рогоза и камыша?

В зале засмеялись. Недобро, зло.

— Дальше! — крикнул другой голос. — Вы говорите —