Горький дым - Тим Волков

— Начинаем. Николай Рудольфович, вы ассистируете.

— Я здесь, — отозвались из-за спины.

Петров провёл пальцами по животу пациента — мышцы напряжены словно ремни, живот твёрдый, как доска. Кровь внутри — много крови. Селезёнка разорвана, тут Николай Рудольфович не соврал.

— Срединный разрез, — сказал он, не оборачиваясь. — От мечевидного отростка до лобка.

— Это ж большой, — заметил кто-то из санитаров.

— Большое кровотечение требует большого доступа, — жёстко ответил Иван Павлович. Хотел сказать кое-что другое, да сдержался.

Скальпель вошёл в кожу. Кровь выступила сразу — не фонтан, но и не капиллярная. Николай Рудольфович вовремя подал салфетку, потом зажим, потом крючки. Петров работал быстро, но без суеты — каждое движение выверено, каждый разрез точен.

— Рассекаю фасцию, — пробормотал он, уходя в глубину. — Мышцы развожу.

— Хорошо-хорошо… — совсем тихо произнес Николай Рудольфович.

«Ничего хорошего», — хмуро подумал Иван Павлович, но вслух спросил:

— Давление?

— Всё так же.

— Камфору.

— Ввели.

Он добрался до брюшины. Сделал надрез, и из раны хлынула тёмная, почти чёрная кровь — старая, свёрнутая, перемешанная со сгустками.

— Николай Рудольфович, отсасывайте. Быстрее.

Николай Рудольфович наклонился с резиновой грушей, выкачивая кровь. Петров ввёл руку в рану, нащупал селезёнку — она была разорвана пополам, из нижнего полюса торчал осколок ребра. Черт, плохи дела. Совсем плохи.

— Вижу, — сказал он. — Селезёнку удаляем. Ножницы.

Он пережал сосуды зажимами, отсёк брыжейку, вывел селезёнку в рану. Потом — коротким, точным движением — отрезал её у ворот. Николай Рудольфович вовремя подал тазик.

— Игла. Шовный материал. Зашиваю ложе.

Он работал молча, Николай Рудольфович подавал инструменты, сестра вытирала пот со лба. В операционной было тихо, только слышно было, как скрипят перчатки, да где-то за стеной кашлял больной.

— Кровотечение остановлено, — сказал Петров через полчаса. — Промываю брюшную полость.

— Давление? — спросил он снова.

— Девяносто на шестьдесят.

— Лучше.

Он осмотрел рану — чисто, кровь не сочится. Зашил послойно — сначала брюшину, потом мышцы, потом кожу. Шил старательно, так, как на третьем курсе при экзамене не шил. Эта сосредоточенность на швах — стежок за стежком, — давали ему успокоиться после нервного совещания.

— Готово, — сказал Иван Павлович, откладывая иглодержатель. — В палату. И наблюдать круглосуточно. Если поднимется температура — антибиотики. Нет — жаропонижающее.

Он снял перчатки, вымыл руки, вышел в коридор. Прислонился к стене, закрыл глаза.

— Спасли, — сказал главный врач, подходя. — Спасибо, Иван Павлович.

— Благодарить еще рано, — ответил он. — Первые два дня самые критические, сами знаете.

— Знаю, — кивнул Николай Рудольфович. — Но как вы все сделали — хоть в учебник записывай! Я думаю, все у него будет хорошо. А уж мы проследим.

Иван Павлович постоял ещё минуту, потом посмотрел на часы — половина первого ночи. Жена, наверное, уже не спит, волнуется. Надо возвращаться.

Николай Рудольфович, поняв все без слов, спросил:

— Вас подбросить до дома? У нас машина служебная есть…

— Если не затруднит, — чуть смущённо ответил Иван Павлович — использовать служебную машину в личных целях было неловко.

* * *

Проснулся Иван Павлович на следующее утро поздно. Открыл глаза, прислушался. За окном позванивали трамваи на рельсах, где-то внизу хлопала дверь подъезда. Какой-то старик, кажется, дворник, громко выругался, поминая чью-то матушку. Иван Павлович слушал эти звуки, а сам лежал на спине, укрытый одеялом, и чувствовал, как всё тело наливается свинцовой тяжестью. Голова гудела, горло саднило, каждое движение давалось с трудом.

Он попытался сесть — и тут же откинулся обратно на подушку. В висках застучало, перед глазами поплыли тёмные круги.

— Иван Павлович? — Анна Львовна уже не спала, стояла у кровати в тёплом халате, накинутом на ночную рубашку. Она посмотрела на него строго, приложила ладонь ко лбу. — Господи, да у тебя жар!

— Нормально, — прохрипел Петров, и от собственного голоса поморщился. Голос был чужим — сиплым, низким, будто не его. — Просто горло…

— Просто горло? — она наклонилась, достала из тумбочки градусник, сунула ему под мышку. — Лежи. И не спорь.

Он и не спорил. Сил не было. Иван Павлович посмотрел на потолок, где утром играли солнечные зайчики, и подумал о том, что сегодня он должен бы пойти в наркомат. Надобно поговорить с кем-то ещё, убедить, доказать. А вместо этого лежит, как бревно, и даже встать не может.

— Тридцать семь и восемь, — объявила Анна Львовна, вынимая градусник. — Это утром. К вечеру будет больше.

— Не будет, — сказал Петров, но сам не поверил.

— Будет, — отрезала жена. — Я тебя знаю. Ты вчера выскочил из театра разгорячённый, потом на этом совещании… в пальто, в мороз — и без шапки! Я видела, ты без шапки пошёл.

— Шапка была, — соврал он, но Анна Львовна только рукой махнула.

— Была — не была. А теперь лежи. Я малинового чая заварю, горчичники поставлю.

— Не надо горчичников, — простонал Петров.

— Надо, — сказала жена твёрдо. — И не спорь. Еще и в больницу потом, в пальто? Шарф почему не надел? И носки теплые? Время то уже какое — зима полноценная!

— Да я…

— Ладно уж, — махнула рукой Анна Львовна. — Поздно уже оправдываться, лечиться будем.

Она ушла на кухню. Иван Павлович закрыл глаза. В голове шумело, горло болело так, что глотать было больно. Он подумал о том, что в больнице лежит железнодорожник, которого он оперировал. Сейчас надо бы проверить, как он там, не началось ли заражение, не поднялась ли температура. А он лежит, и ничего не может сделать.

— Лучше бы я не ходил на это совещание, — прошептал он.

Анна Львовна вернулась с кружкой горячего чая, с мёдом и малиной. Поставила на тумбочку, помогла ему приподняться, подложила под спину подушку.

— Пей, — сказала она. — И не разговаривай.

Он выпил все маленькими глотками, морщась от боли в горле.

— Лучше?

— Лучше, — кивнул он.

— Иван Павлович, — спросила она негромко, — что вчера на совещании? Ты пришёл расстроенный.

— Ничего, — ответил он. — Высмеяли меня.

— За что?

— За то, что предложил кормить людей камышом.

Анна Львовна помолчала, потом вздохнула.

— А ты правда думаешь, что камышом можно?