Федька Волчок 3 - Юрий Лермонтович Шиляев

Я с самого рассвета уезжал в контору и возвращался вечером, попутно забирая жену из общины Святого Георгия. Она по прежнему работала в больнице, правда, ночные дежурства перестала брать. Как я не уговаривал ее оставить работу, Настя не соглашалась. С одной стороны я понимал ее, но с другой стороны она теперь не просто бедная девушка, а сноха очень богатого человека. Я позаботился о ее безопасности, двое нанятых сыщиков постоянно следили за больницей, когда там была Настя.

Иван Васильевич тоже ворчал по поводу Настиной работы, но ровно до того дня, когда ему передали, что мать Императрица Мария Федоровна публично отметила этот факт. Похвалила и поставила в пример, что супруга наследника богатейшего состояния работает в больнице для бедных. Я ускорил работы по строительству больницы в Рождествено, мечтая, что Настя будет находиться рядом с домом. Понимал, что перестраховываюсь, но ничего не мог с собой поделать. Новое двухэтажное здание больницы было почти готово, шли отделочные работы. Я уже поручил подобрать врачей и персонал, и в первую очередь позвонил Бадмаеву с этим вопросом. Это было в начале мая.

Бадмаев выслушал, но по телефону обсуждать эту тему не стал,пригласил приехать. Я выдохнул — наконец-то! Так-то я за прошедшие месяцы несколько раз заезжал к нему, но принять меня Петр Александрович так и не смог. То у него посетители, то — очень важные посетители (!), то молодой послушник говорил, что Бадмаев в отъезде и будет не скоро.

— Жду вас к пяти часам, — попросил Бадмаев.

Ровно в пять вечера вошел в дом Петра Александровича на Поклонной горе. Здесь ничего не изменилось: тот же самый парнишка-бурят провел меня в комнату с подушками на полу и маленьким столиком, уставленным предметами культа.

Баlмаев сидел, поджав ноги под себя и водил жезлом по чаше. Чаша пела. Я уже научился различать ее голоса. Ночью, когда мы с Бадмаевым вытащили моего деда с того света, звуки, которые издавала чаша, были похожи на раскаты грома, на вспышки молний. Сейчас же в ее пении слышались дуновение легкого ветра, шелест листьев,щебетание птиц. Бурят открыл глаза, посмотрел на меня долгим, спокойным взглядом, отложил жезл и показал на подушку напротив себя. Я присел. Сам разговор не начинал, ожидая, пока хозяин закончит говорить с духами или с кем он там общается в астрале?

Наконец, Петр Александрович погладил седую бороду, улыбнулся и спросил:

— Хотите чаю?

— Нет, благодарю, — ответил я и сразу перешел к вопросу, который волновал меня больше всего:

— Я вам должен, ноне в моих правилах забывать о своих долгах.

Бадмаев налил себе чая, взял пиалу тремя пальцами, поднес к лицу и с видимым удовольствием вдохнул. Потом сделал маленький глоток, поставил пиалу на место, и только после этого произнес:

— Именно об этом я хочу поговорить.

Я молчал. С Бадмаевым вообще торопиться не стоит. И, мне кажется, он сегодня нервничает. Хотя внешне вроде бы все так же спокоен, но жесты чуть торопливее, взгляд чуть более быстр, слова чуть более конкретны, без обычной размытости.

— Иван Васильевич в добром здравии, — наконец, произнес Бадмаев — не вопросительно, утвердительно.

— Вашими молитвами, причем в буквальном смысле, — ответил я.

Бурят засмеялся — впервые, за все время моего знакомства с ним.

— И вашими тоже, — сказал он с некоторой долей иронии. — Но речь не о том. Насколько я слышал, вы сейчас активно занимаетесь делами вашего деда. Заменяете его, надо сказать, с большим успехом, и уже заключили несколько очень выгодных сделок.

— Благодарю, приятно слышать, — я ответил, скорее, формально.

— А вы знаете, что слухи о ваших подвигах в горах Алтая распространились очень далеко? — он тонко улыбнулся. — Меня многие спрашивают…

— О чем же? — я поддерживал беседу, хотя пока не понимал, к чему все-таки ведет хитрый бурят.

— Вы же сами понимаете, что сын барона Рифтгофена — это не простой путешественник, попавший под обвал? А его отец слишком стар, чтобы лично провести расследование обстоятельств смерти своего сына, — он осторожно поднял чайник с горелки, налил себе чая и медленно поднес пиалу к губам.

— У меня двойственное чувство, — ответил ему с вежливой улыбкой, но холодно. — Не могу понять, что это: предупреждение или угроза?

— Когда человек получил нужные сведения, он предупрежден об угрозе, — Бадмаев теперь смотрел на меня серьезно. — Но пригласил я вас не для этого. Я слышал, что господин Рукавишников на днях собирается представить вас министру финансов Витте. И мне очень надо, чтобы вы донесли нашу озабоченность о положении дел на Дальнем Востоке.

— Интересная просьба. У меня встречныйвопрос, Петр Александрович… — я смотрел ему прямо в глаза. — Не проще ли вам самому сделать это? Все-таки господин Витте регулярно пользуется вашими услугами.

— Я постоянно об этом говорю, но Сергей Юльевич не воспринимает мои слова серьезно, у нас другие отношения, — Бадмаев вздохнул. — Другое дело — выслушать мнение человека со стороны,обладающего свежим, незамутненным взглядом на ситуацию. И самое главное, этот человек не замешан ни в каких политических или дворцовых интригах…

— А вы участник этих интриг? — я усмехнулся, не ждал, что бурят ответит на этот вопрос, но он ответил:

— Дело в том, что многих высокопоставленных особ я вижу в своем кабинете без штанов, — он второй раз за короткое время рассмеялся. — Но, прошу прощения, тут вопросы профессиональной этики, — он помолчал, но счел нужным пояснить:

— На втором этаже у меня оборудован современный смотровой кабинет и небольшая операционная.

Я задумчиво смотрел на него. Может быть, он и не участник интриг, но точно режиссер многого, что происходит сейчас в правительственных кругах. Умный человек этот Бадмаев. Хитрый, но не корыстный. Стратег и тактик в одном флаконе. Обладает большой властью, но при этом не властолюбив. Гармоничная личность и, как бы это пафосно не звучало, он — настоящий буддист. Впервые за все время, что нахожусь здесь, мне захотелось поговорить откровенно.

— Вы знаете, что бывает перед распадом империй? — спросил его и прежде чем Бадмаев собрался ответить, я сам ответил на свой вопрос:

— Чем ближе развал империи, тем более идиотские действия предпринимает власть. Она как будто специально выбирает из всех плохих решений самое