Битва за Юкатан - Алексей Птица

сгущаются над монастырским двором. Ветер доносил запах цветущих роз, и он чувствовал, как внутри него затихает тревога, уступая место той спокойной уверенности, присутствующей у человека, когда он знает, что сделал всё, что мог. Он перекрестился, глядя на угасающий свет за окном, и прошептал короткую молитву за сына, который всегда находился в его сердце, как бы далеко не оказывался.

Падре открыл глаза, и видение прошлого растаяло, оставив после себя только тишину кельи и запах старого дерева. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как годы давят тяжестью на его плечи. Разговор с Рикардо состоялся три месяца назад, но сказанные слова всё ещё звучали в его голове, как эхо, которое не желало затихать.

Он знал, что Эрнесто уже сделал свой выбор. Он изучил документы, пошёл к губернатору, начал действовать. Но падре знал и то, что впереди Эрнесто ждут гораздо более сложные решения, и что он должен оказаться рядом, чтобы помочь ему, когда настанет время.

Он поднялся с кресла, чувствуя, как ноют суставы, и подошёл к окну. За стенами монастыря зарождался новый день, и где-то вдали слышался шум просыпающегося города: голоса торговцев, цокот копыт по мостовой, звон колоколов, призывающих к утренней молитве. Падре перекрестился и прошептал короткую молитву за сына, который всегда оставался в его сердце.

— Господи, дай ему сил, — сказал он в тишину, — и дай мне возможность быть рядом, когда он станет в этом нуждаться.

Он вернулся к столу, взял перо и начал писать письмо. Не кардиналу, не Эрнесто, а самому себе, чтобы запомнить то, что он должен сказать, когда они встретятся в следующий раз. Дорогая бумага блестела белизной, и чернила ложились на неё ровно, оставляя за собой след, который должен сохранить слова, сказанные в тишине этой кельи.

Он знал, что это письмо, возможно, никогда не будет прочитано, но оно нужно ему самому, чтобы не забыть, что он должен сделать, когда настанет время. За окном затихал ветер, и в комнате воцарялась та особенная тишина, что наступает перед важным решением. Он перечитал написанное, поставил дату и спрятал письмо в ящик стола, зная, что там оно станет ждать своего часа.

* * *

Монастырская калитка гостеприимно распахнулась передо мной, когда я постучался и назвался своим новым именем. Знакомый служка, тот самый, что уже встречал меня в прошлый раз, молча кивнул и провёл по прохладным коридорам, где пахло старым деревом, воском и ладаном, в келью настоятеля.

Я шёл, и каждый шаг отдавался эхом в тишине монастыря, напоминая мне о том, что здесь время течёт иначе, медленнее, спокойнее, чем в сельве или на асьенде. Вскоре я уже сидел напротив падре в старом деревянном кресле, которое скрипнуло подо мной, словно приветствуя старого знакомого.

— Как прошла встреча с губернатором, Эрнесто?

— Ожидаемо, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Внутри же всё ещё кипели воспоминания о разговоре с Карлосом Мачадо, о его цепких глазах и о том, как он взвешивал каждое моё слово.

— Ты ждал большего? — грустно качнул головой падре, и я увидел в его глазах понимание, которое могут выразить люди, видевшие слишком много разочарований.

— Да.

— Я так и подумал, но глупо ожидать райских кущ, находясь среди пустыни, не правда ли, сын мой?

— Глупо, — согласился я, скорее по привычке, чем по-настоящему, помолчал, собираясь с мыслями, и добавил. — Падре, можно я задам тебе личный вопрос?

— Можно, сын мой.

— Скажи… когда ты говоришь «сын мой», ты вкладываешь в эти слова двойной смысл или говоришь так скорее по привычке?

Несколько секунд падре молчал, и в тишине кельи слышалось только, как потрескивает лампада и где-то за стеной шуршит ветер. Он смотрел на меня внимательно, и в его глазах, старых и уставших, я видел ту же борьбу, что и в своих. Потом он улыбнулся тихой, незаметной улыбкой, которая тронула лишь уголки его губ, и ответил.

— Ты прав, Эрнесто. Скорее по привычке, чем вкладывая в эти слова отцовские чувства, но лучше поздно, чем никогда.

— Да, отец, — ответил я, и это слово, произнесённое вслух, прозвучало слишком непривычно для меня, но не чуждо. Я смотрел на него и чувствовал в себе почти сыновьи чувства, которых и сам не ожидал от себя. Падре не являлся для меня отцом в том смысле, в котором я привык понимать это слово.

Он старше, мудрее, и смотрел на меня с той особенной теплотой, которая бывает у людей, когда они видят в ком-то продолжение своей жизни. Он являлся мне скорее духовным отцом, чем физическим. И в этом было что-то большее, чем кровное родство. Мы сидели в тишине, и я чувствовал, как эта тишина становится мостом между нами, тем, что соединяет нас сильнее, чем любые слова.

— Спасибо, — сказал я, и это слово вышло тихим, но искренним. — За то, что ты есть, и за то, что ты дал мне возможность быть здесь.

Падре кивнул, и в его глазах блеснула влага, которую он поспешил скрыть, опустив взгляд. Он провёл рукой по лицу и, помолчав, произнёс.

— Ты — моя самая большая гордость, Эрнесто, и моя самая большая боль. Но я благодарен Богу за то, что он дал мне возможность увидеть тебя таким, какой ты есть сейчас. Ты не должен мне ничего, кроме того, что ты уже дал этой встречей.

Я наклонил голову, молча вслушиваясь в слова падре.

— Отец, — сказал я, и голос мой, вопреки ожиданиям, прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Сколько мне придётся ждать ответа губернатора? И что мне делать дальше? Мне нужно действовать, но я боюсь, что всё, что я не сделаю, может оказаться впустую, если в дело вмешается Мехико. Я понимаю, что лавры любой победы присвоят себе те, кто не имеет к этому никакого отношения, и в то же время я не вижу возможности изменить этот расклад. У меня мало воинов и, даже победив, я не смогу удержать захваченные территории. Кроме того, мне нужны поставки достаточного количества боеприпасов и оружия, а лучше всего сразу перевооружить всех моих воинов на многозарядные винтовки и штурмом взять Чан-Санта-Крус. Но что делать дальше? Как делить победу, и с кем? И на что купить винтовки?

Падре внимательно посмотрел на меня, и в