Капралъ - Геннадий Борчанинов
— Кремни проверить! — прохрипел я. — Патроны! У кого сколько?
— Пять осталось!
— Семь!
— Кончились, господин сержант!
Убитых и раненых пришлось немного обобрать, патроны поделили по-братски, точно как и остатки воды во фляжках. Жажда мучила всех без исключения, порох на губах и языке сушил горло. Ничего не поделаешь, когда в суматохе скусываешь патрон зубами — порох непременно лезет в рот.
— Мимо стрелять запрещаю, всем понятно? — пошутил я, оскалив зубы в широкой ухмылке. — Давайте, братцы, каждый ещё по десятку немцев убьёт, авось и пропетляем…
Солдаты не отвечали, сидели в укрытиях, тяжело дыша. На шутки сил не было даже у Никифора. На фланге немного постреливали, но гусары ещё не решились ударить в полную силу, не зная наверняка, сколько человек им противостоит. Знай они, что на том направлении их поджидает всего десяток солдат, они давно бы опрокинули их и заняли батарею. Но фланг пока держался, Егорка делал всё правильно.
Порыв ветра разметал клочья дыма, мы увидели в тылу опрокинутый обоз, тот самый, маркитантский, со спиртом. Его, точно муравьи, облепили солдаты. Бочки рубили топорами и тесаками, черпали котелками, наливали в шляпы, пили из сложенных ладоней, будто из родника, а не из бочки со спиртом. Вокруг носился и что-то орал офицер, и ветер доносил до нас обрывки его бесполезной ругани.
Солдаты смотрели на этой, как заворожённые, и я скорее почувствовал что-то, чем понял.
— Не сметь, — глухо процедил я.
Первым шевельнулся Никифор, не отрывая взгляда от того обоза.
— Не сметь, — повторил я чуть громче и злее.
Он сорвался и побежал, за ним подскочили ещё трое, я тоже вскочил, подсёк одному из них ноги древком протазана, солдат растянулся на земле.
— Стой, сука! — взревел я, но Никифор бежал, петляя, как заяц.
Ещё двое солдат бежали за ним, но не для того, чтобы остановить. Чтобы присоединиться, залиться спиртом и отключиться от этого ужаса, окружающего нас с самого утра.
Бежать за ними не было смысла, не догоню. Бегать я никогда не умел и не любил. Стрелять в спины тоже нельзя, каждый патрон нужен здесь, да и в любом случае это свои. А если я покину батарею, её покинут и все остальные. Ладно, с этим разберёмся позже.
Я сплюнул в траву, пнул под рёбра несостоявшегося беглеца, окинул остатки своего воинства свирепым взглядом. Слов не требовалось, каждый понимал всё и так.
— Пруссаки идут! — объявил Волков, на миг выглянув из укрытия.
Не иначе, увидели бегство наших солдат и решили, что защитников на батарее не осталось.
В этот раз, правда, их было меньше, может, полсотни человек, и в этот раз они шли не плотным строем, а перебегая малыми группами от одного укрытия к другому и используя складки местности. Учатся, сволочи, кто-то у них из командиров дружит с мозгами.
— Огонь! — рявкнул я, бросая протазан и вновь хватаясь за фузею.
Пруссаков было много, и потому нам хватало целей. Пока укрывались одни — мы стреляли по другим, и пусть по движущимся целям попадать куда сложнее, чем по шагающему строю, мы попадали. Не так уж здесь далеко.
Однако и нас стало меньше, а брешей в обороне, наоборот, больше, бегство Никифора оголило довольно большой промежуток. Парами уже не работали, палили по одиночке, растягивались по батарее в тонкую линию. А где тонко — там и рвётся.
Пруссаки пытались зайти сразу с нескольких сторон, вынуждая нас распылять силы. На батарею ворвался пруссак с тесаком, зарубил артиллериста, который лишь неловко вскинул пальник перед собой, сам получил штыком в грудь. Туда сразу же стянулись люди Волкова, отбросили неприятеля назад, пока с другой стороны работали парни Григория, отражая натиск врага.
— Степан ранен! — крикнул кто-то.
Ситуация становилась всё тревожнее. Я стрелял, выцеливая прусских командиров, солдаты стреляли, кололи и рубили, но неприятель как пёр буром, так и продолжал переть, раз за разом откатываясь назад и снова возвращаясь в бой.
На левом фланге тоже завязался бой, уже по-настоящему, гусары перестроились для нормальной атаки и накатывались теперь на позицию Егорки. Его десяток потерь пока не понёс, люди отстреливались как могли, палили по коням, а не по всадникам, делая всё, чтобы кавалерия не обогнула их и не зашла батарее в тыл. Пары залпов хватило, чтобы свалить нескольких лошадей, и эскадрон потерял скорость и отвернул.
Я увидел, как часть прусской пехоты переключилась на этот фланг и начала обходить, Егорка скоро окажется зажат между ними, как между молотом и наковальней. Это плохо.
С фронта на нас тоже попёрли, помочь Егорке у нас не было никаких шансов, самим бы уцелеть. Мы палили с такой скоростью, какой не достигали ни на одной тренировке, кто-то даже начал забивать пулю не шомполом, а ударом приклада о землю, вопреки всем артикулам. Я, по-хорошему, должен был вмешаться, но на это не было времени. Я и сам стрелял и перезаряжал, заряжал и снова стрелял, не успевая ещё и командовать остатками роты.
— Что с пушками? — крикнул я.
Слишком уж давно они молчат.
— Гаубица всё! Единорог… Ща… Единорог готов! — откликнулся старший канонир.
Я покосился на фланг. Там снова завязался бой, и если Егорка отступит, гусары ворвутся сюда одновременно с пехотой, и нас изрубят быстрее, чем мы успеем сказать «гитлер капут».
Но Егорка держался. Палили часто, палили точно, словно с ним на фланге были не зелёные новички, а матёрые петровские вояки, помнящие Полтаву или даже Нарву.
— Единорог! Огонь! — приказал я.
Картечь влупила по фронту, пусть не по плотному строю, но всё равно по пруссакам, и урожай определённо собрала. Я высунулся из-за телеги, чтобы выстрелить по врагу, и тут меня в грудь с силой ударило, да так, что я рухнул наземь, судорожно хватая ртом воздух, полностью выбитый из лёгких.
— Сержанта убило! — крикнул Волков.
Я хотел крикнуть, что жив, но не мог выдавить ни слова, не мог даже вдохнуть.
— На месте стоим! — рявкнул Григорий. — По немцу пали!
До Егоркиной позиции тем временем