Переломный год - Роман Смирнов

В два часа ноль одну минуту Райсс повернул главный рубильник.

Сначала — тишина. Хартман сосчитал в уме: одна, две, три, четыре. На счёт «пять» — далеко, в трёхстах метрах, ударил первый взрыв. Глухой, тяжёлый, такой, какой бывает от шести связанных подрывных зарядов общим весом восемьдесят пять килограммов, заложенных под опорой моста ниже уровня воды. Через тридцать секунд — второй удар. Через минуту — третий.

Три моста через рукав Днепра обрушились в воду в течение полутора минут.

Хартман не пошёл смотреть. Гофман в машине наверху ждал. Они проехали по западной улице города — той, по которой ещё две недели назад ходили немецкие солдаты, а сейчас стояли пустые дома, — выехали на дорогу к Кривому Рогу, и через сорок минут были в точке сбора, в селе Дворецкое, в двадцати километрах от Никополя.

В Дворецком ждала колонна арьергарда: тридцать восемь машин — грузовики, штабные, две санитарные, — четыреста двенадцать человек: те, кого Хартман сохранил из трёх рот пехоты, роты сапёров, расчётов зениток, штаба, связи, водителей, ординарцев. С потерями за двое суток — двадцать один убитый, тридцать девять раненых (раненых вывезли с тыловой колонной ещё накануне). Из четырёхсот пятидесяти, с которыми Хартман принял арьергард двадцать четвёртого апреля, осталось четыреста двенадцать.

Это было приличное число для войны на её третьем году. Не отличное, но приличное.

«Хорьх» Хартмана встал в голове колонны. Гофман вышел на минуту — посмотреть на колонну, проверить, что всё на месте, — потом вернулся. Хартман сидел на переднем сиденье и смотрел в темноту через лобовое стекло.

В зеркале заднего вида — там, в двадцати километрах за ними, — Никополь, без мостов, без огней, без шума. Город, в котором Хартман был три раза в своей жизни. Первый раз — наступал. Второй раз — стоял. Третий раз — уходил. На улицах сейчас, наверное, были советские патрули. В подвале, где Хартман сидел в этот вечер, наверное, уже сидел кто-то другой — может быть, советский комендант, может быть, разведчик. Карта с пятью почерками была в кожаном планшете Хартмана, в машине, и советы её не получат.

Хартман подумал: четвёртый раз — где-нибудь у Кривого Рога. Не в самом городе — там, в окрестностях. На какой-нибудь позиции в степи, в овраге, у балки. И там тоже будет та же работа: держать, пока тыл уходит, потом отходить самому. Не наступление, не оборона, не уход — а та же бесконечная третья форма войны, которую немецкая армия вела с декабря сорок первого: упорядоченный отход.

«Каждый рубеж — полгода-год», — это говорил Гальдер. — «Каждый отход — потери, но не катастрофа, если делать правильно».

Хартман делал правильно. Это была единственная заслуга, которая у него оставалась в этой войне: он делал отход правильно. Без паники, без потерь сверх необходимого, без сожжённой техники, которую можно было увезти, и без увезённой техники, которую нужно было сжечь. Он считал, как считал Гальдер. Только Гальдер сидел в Мауэрвальде и считал на бумаге, а Хартман считал на земле, и каждое его число было либо живое тело, либо мёртвое.

Колонна тронулась в три часа ночи. Гофман переключил на третью передачу, потом на четвёртую. Машина пошла по дороге на запад, по щебёночному просёлку, который немецкая армия за двадцать месяцев оккупации укрепила, расширила, прибавила к нему мосты через мелкие речки. По этой дороге шли эшелоны с марганцевым оборудованием, и теперь по ней же уходили его люди.

Гофман молчал. Хартман молчал. На дороге впереди — ничего, только узкая полоса фар; справа и слева — степь, чёрная, без огней. Где-то далеко слева, на юге, светилось небо: может быть, от советского аэродрома, может быть, от чего-то горящего. Хартман не знал, что.

Через час Гофман сказал:

— Господин оберст. Развилка на Александровск.

— Прямо на Кривой Рог.

— Прямо.

Машина пошла прямо. Колонна за ней — тоже.

В четыре утра, в двух часах от Кривого Рога, Хартман задремал. Он не спал больше пятнадцати минут — Гофман отпустил тормоз перед лужей, машину тряхнуло, Хартман открыл глаза. За окном начинало сереть рассветом.

Через несколько минут где-то далеко на юге, за линией горизонта, глухо ударило. Потом ещё раз — серия, частая, неравномерная. Гофман повернул голову влево, послушал. Хартман тоже послушал. Штурмовики. По звуку — пушки и ракеты, не бомбы. Работали по чему-то на земле, на южном просёлке, километрах в тридцати. Кого-то из тыловых накрыли — тех, кто шёл по нижней дороге, без прикрытия. Хартман промолчал. Гофман промолчал тоже. Машина шла дальше.

Война шла. Третий год. Никополь был оставлен. Кривой Рог — впереди. Хартман сидел в машине, в трёх километрах от своей следующей позиции, и не знал ещё, что эта позиция продержится ровно семьдесят восемь дней, и что он на ней потеряет ещё сорок четыре человека, и что после Кривого Рога будет Кировоград, и после Кировограда — другие города, и каждый раз ему будет та же работа.

Машина шла по дороге, ровно, без остановок. На востоке, за спиной у Хартмана, поднималось солнце.

Второго мая в одиннадцать часов вечера тот, кого без малого двести миллионов человек знали как Сталина, а он сам помнил как Серёгу Волкова из Ростова, сидел за столом в кунцевской даче и читал вечернюю сводку.

Стол был тот же, что семь лет. Лампа та же, с зелёным абажуром, которую Власик заменил в сороковом после того, как прежняя, с жёлтым, перегорела в ночь финского ультиматума, и Власик решил, что жёлтый свет приносит неудачу, и поставил зелёный, и с тех пор зелёный стоял, и никто его больше не менял.

Справа от лампы — стакан с карандашами. Три простых, один красный, один синий. И один — с зелёной полоской на гранях, тупой, не заточенный, стоящий отдельно от других, чуть дальше. Этот карандаш Волков не точил и никому не давал точить. Он стоял в стакане с двадцать восьмого апреля прошлого года: в тот день Мария Александровна Шапошникова принесла вещи мужа и, не зная, что отдать, отдала всё: планшет, два блокнота, очки в футляре и этот карандаш. Волков взял его и поставил в стакан. Больше ничего не сказал.

За год он ни разу им не написал. Но иногда, когда читал сводки ночью, брал его в руку, не писать,