Переломный год - Роман Смирнов

— А торг — это радары.

— Совершенно верно. Они готовы передать нам комплектную бортовую радарную станцию в обмен на наше содействие по Пенемюнде. Бомбить будет их бомбардировочное командование, до тысячи «Ланкастеров» ночью. От нас хотят координаты: точное расположение испытательных стендов, складов, жилого городка. В Лондоне считают, что мы располагаем этими данными.

Волков не ответил сразу. Повертел в пальцах простой карандаш, привычка, появившаяся в сороковом и означавшая, что он считает.

Координаты дать можно. Разведка их имеет, после Хельсинки. Но если дать, Бек поймёт, что советская агентура знает Пенемюнде с точностью до здания. Начнёт искать утечку. Закроет каналы, которые сейчас работают. А каналы стоят дороже одного налёта.

— Координат не давайте. Скажите англичанам так: мы готовы обсуждать совместные действия по немецким военным объектам, но обсуждение начнётся после того, как мы получим комплектную радарную станцию с полной документацией. Не обещание передать, а саму станцию. На борту транспортного судна. В Мурманске. Когда станция стоит на причале, садимся за стол.

Молотов помолчал, обдумывая. Потом сказал осторожно:

— Они потребуют координаты первыми. Скажут, что станция — долгий процесс, а угроза ракетных ударов — немедленная.

— А вы ответьте, что координаты — вещь разовая: передал и забыл. Станция — это технология, которая работает годами. Мы разведку за обещание не продаём, мы её меняем на железо. Черчилль это поймёт, он торговец, а торговцы уважают тех, кто не отдаёт товар до оплаты.

— Поймёт. Но не сразу, — сказал Молотов. В его голосе не было сомнения, была констатация: англичане будут торговаться, это займёт время.

— Пусть. Время есть у нас. У них нет: V-2 по Лондону могут повториться в любой день, а мы в этом смысле не торопимся. Передайте через Майского, устно, без письменной фиксации.

— Через Майского. Устно. Сделаем.

— Теперь Финляндия.

— Маннергейм подписал рамочные принципы. Конкретные условия финны обсуждают по абзацу, каждый пункт вязнет в деталях. Коллонтай считает, что до подписания два-три месяца.

— Два, Вячеслав Михайлович. Не три. Через два месяца мне нужны пятнадцать дивизий с Карельского перешейка на южном направлении. Давите на финнов. Аккуратно, без хамства, но давите. Маннергейм — старый солдат, он всё понял ещё в октябре. Если забыл, напомните, что аргумент можно повторить.

— Сделаем, товарищ Сталин.

— Хорошо. Спокойной ночи, Вячеслав Михайлович.

— Спокойной ночи, товарищ Сталин.

Трубка легла на рычаг.

Из правого ящика стола Волков достал второй доклад — тонкий, один лист, конверт без грифа, пометка «лично».

«Товарищу Сталину. Объект № 11. По состоянию на 30 апреля 1943 г. графитовая кладка реактора собрана полностью. Загрузка оксида урана завершена 27 апреля (146,7 тонн оксида, 49 240 урановых блоков). Нейтронный поток измерен при частичном погружении регулирующих стержней — значение на 12 % ниже расчётного критического. По расчёту группы Зельдовича, при полном извлечении стержней реакция станет самоподдерживающейся. Прошу разрешения на запуск критической сборки не позднее 15 мая 1943 г. И. Курчатов.»

Красный карандаш лёг на поля: «Разрешаю. Доложить лично. И. Ст.» Три слова и две буквы подписи. За ними два года работы, сто пятьдесят тонн конголезского оксида урана, вывезенного в сороковом, и сто девяносто восемь фамилий, каждую из которых он подписал год назад. Физики, снятые с фронта, из лабораторий, из эвакуации. Тамм, Зельдович, Харитон стали бы великими и без его подписи. Другие погибли бы в окопе, если бы подпись не вытащила. У каждой подписи две стороны: один спасён, другой стоит на его месте. Та, вторая сторона, тоже на совести.

Курчатовский листок ушёл в конверт, конверт — в левый ящик, на ключ. В этом ящике лежали вещи, которых не должен был видеть никто: курчатовские доклады, два письма от Юли, рисунок внучки — кошка, чёрно-белая, с солнцем в правом верхнем углу, лучи разной длины, подпись «галя» красным карандашом. И шифровальный блокнот Шапошникова, который Мария Александровна отдала вместе с карандашом и который Волков хранил не для дела, а потому что выбросить значило отпустить. Ключ ушёл в карман кителя.

За окном стояла кунцевская ночь. Берёзы белели стволами в темноте. Май, зелень, тишина. Дача стояла в лесу, а лес ничего не знал ни о сводках, ни о марганце, ни о Кривом Роге. Где-то во дворе, Волков знал, хотя не видел, стояла скамейка кремлёвского дворника Гриши Носова, переведённого Власиком на дачу прошлой осенью. Носов подметал двор, чистил дорожки, убирал листья, не по приказу, а потому что это его работа, и он делал её каждый день, и без таких, как Носов, не работает ничего. Ни Кремль. Ни страна. Ни эта война.

От окна Волков прошёл к дивану. Сел. Стянул сапоги пяткой об пятку, как в казарме. Лёг.

Никополь отработал, марганцевый счётчик пошёл, пять месяцев. Пятнадцатого Курчатов, надо лететь самому. Черчилль подождёт: радар приедет в Мурманск или не приедет, дёргать не надо. Кривой Рог в середине июня, Василевский доложит к десятому. И сорок седьмой полк, двенадцатый дивизион, расход двести сорок, потерь нет.

Через шесть недель этот полк пойдёт в бой. И Волков не отведёт сына. Мог, кто бы запретил? Он хотел, каждой клеткой этого чужого тела, которое за семь лет стало своим. Но вождь, спасающий своего и посылающий чужих, — уже не вождь. Сержант из Ростова это понял в двадцать три года, когда ротный увидел, как комбат грузит племянника в тыловой «Урал», и сплюнул, и сказал: «Ну вот и всё про нашего комбата.» Больше ничего не сказал. Больше ничего и не требовалось.

Далеко, в Кунцевском лесу, пела ночная птица, одна, негромкая, с короткой повторяющейся фразой. Волков не знал, какая. В Ростове он птиц не различал. Тело, в котором он жил, тем более.

На столе, под зелёной лампой, лежала сводка с двумя подчёркнутыми строками — «48 километров» и «12-й гаубичный дивизион» — и красная пометка на полях курчатовского листка. Лампу он не выключил. Власик выключит, он всегда заходил проверить в час ночи, и всегда выключал, и Волков об этом знал, и Власик знал, что Волков знает, и ни один из них ни разу об этом не сказал.

Сержант спал.

Третьего мая, в половине девятого вечера, рейхсканцлер Людвиг Бек сидел в своём кабинете на Вильгельмштрассе и ждал Шахта.

Кабинет был тот же, в котором до декабря сорок первого сидел человек, чьё имя Бек старался не произносить. После переворота Бек приказал вынести всё: ковёр, портьеры, письменный стол с инкрустацией, кресла,