Мельница 4 - Михаил Васильевич Шелест

не предпринимал попыток ускорить события и встречаться чаще, чем раньше. У неё была своя жизнь, у меня своя. Лучшее — враг хорошего. Я же врач или не врач? А у врачей, какой главный принцип? Правильно — не навреди. И… Я знал, что Лариса ещё не была готова к любви. В этом плане я был точно гораздо старше её по возрасту. Причём, и в той жизни тоже. Для взросления ей ещё нужно было целых два года. Да-а-а… Вот такая она, моё Солнце.

Однако, Солнцем я называл Ларису только мысленно, а вслух — Лориком. Так было весело и легко. Ей понравилось, понравилось и Ольге. Но это потом. А сегодня было двадцать восьмое декабря и новогодний вечер.

Как обычно в джинсах, джинсовой рубашке и в югославских туфлях я сидел на теннисном столе в холле актового зала перед лестницей, по которой спускались и спускались студенты и студентки. Некоторые знали меня. Девушки приветливо махали ладошками, парни подходили и здоровались за руку. Рядом сидел Эдик Сушицкий и Гришка Мицура. Притянуло нас друг к другу, как и в той жизни. Рядом со столом толкался и всех шутливо задирал Сашка Баскаков. Он был так худ, что мог задираться до кого угодно. Обидеть его кто себе позволит? Сашка по поводу своей худобы и прыщёй на лице сильно комплексовал и поэтому вёл себя всегда преувеличенно раскованно и ажитационно[1].

Он чем-то, каким-то возгласом, отвлёк меня, и я пропустил момент появления Ларисы, а когда перевёл глаза на лестницу, наткнулся на её взгляд, и меня ударило током.

— Надо же, — подумал я. — А я думал, что этого не случится. Это — точно судьба.

Спрыгнув со стола, шагнул вперёд и руки сами протянулись к Солнцу. Наши ладони коснулись, и очередная молния проскочила между нами, спаяв наши сердца навеки.

— Странно, что мы после этого ещё будем два года сопротивляться воле небес, — подумал я и сказал. — Привет.

— Привет. Уже началось? — спросила она.

— Сейчас начнётся, — сказал я и введя Ларису в актовый зал, где в центре стояла огромная ёлка, отвёл к сцене, на которой топтались нервные музыканты.

— Стой здесь. Первая песня посвящается нашей встрече, — сказал я и полез на сцену.

— Ну, где ты ходишь? — плаксивым тоном простонал Говердовский. — Они нас сейчас всех порвут

— Всё-всё, Саша, начинаем.

Я взял гитару-синтезатор, настроенную на бас-секцию и подошёл к микрофону.

— Всем здрасти! — сказал я в микрофон.

— Привет-привет-привет! — закричали из зала.

— Тогда, и вам привет! — сказал я, начал гитарный проигрыш и, переключивши гитару на бас, запел:

— Привет, сегодня снег и скверно[2]

А мы не виделись, наверно, сто лет

Тебе в трамвай, скажи на милость

А ты совсем не изменилась, нет-нет

Привет, а жить ты будешь долго

Я вспоминал тебя вот только в обед

Прости, конечно же, нелепо

Кричать тебе на весь троллейбус «привет».

Привет, туманно было летом

А, впрочем, стоит ли об этом? Ведь нет

Тогда о чем? О снах, о книгах?

И черт меня попутал крикнуть «привет»

Как жизнь? Не то, чтоб очень гладко

Но, в общем, знаешь, все в порядке, без бед

Дела отлично, как обычно

А с личным? Ну, вот только с личным… привет

Привет, а снег все не проходит

А я с утра не по погоде одет

Должно быть я уже простужен

Да бог с ним, слушай, мне твой нужен совет

В конце концов, мне дела нету

Решишь ли ты, что я с приветом иль нет

Но, может, черт возьми, нам снова…

Выходишь здесь? Ну, будь здорова… привет!

Привет…

Я чуть-чуть подправил песню, изменив дождь на снег, а метро на трамвай, но концовку изменить у меня не получилось.

Зал принял первую нашу песню залихватским свистом и аплодисментами.

— Ну, что… Поприветствовали друг друга, а теперь будем зажигать⁈

— Будем! — загудел народ. — Зажигайте!

— Но не ёлочку! Огоньки на ёлке дед Мороз со Снегурочкой зажгут, а мы с вами сейчас станцуем танец который танцевали наши папы и мамы.

Народ недовольно загудел.

— Рок давайте! Юрай Хип! Солнечный остров!

— Танцуем, — перебил я всех с помощью микрофона и продолжил в рифму и под ломаный ритм:

— Субботний вечер. И вот опять[3]

Я собираюсь пойти потанцевать.

Я надеваю штиблеты и галстук — шнурок,

Я запираю свою дверь на висячий замок.

На улице стоит ужасная жара,

Но я буду танцевать буги-вуги до утра.

Я люблю буги-вуги.

Я люблю буги-вуги.

Я люблю буги-вуги.

Я люблю буги-вуги.

Я люблю буги-вуги,

Я танцую буги-вуги каждый день.

Но что-то не так!

Ты просто одинок! Так вот

И тут я совершаю телефонный звонок.

Я набираю твой номер, я говорю тебе: — Привет,

Мы не виделись, наверно, сто тысяч лет.

И если тебе нечем вечер занять,

То почему бы нам с тобой не пойти потанцевать?

Ты любишь буги-вуги.

Ты любишь буги-вуги.

Ты любишь буги-вуги.

Ты любишь буги-вуги.

Ты любишь буги-вуги,

Ты танцуешь буги-вуги каждый день.

В дискотеке темно, вертят огни,

Танцуем мы, и танцуют они.

И если ты устала, то присядь, но ненадолго —

В сиденьи на скамейке, право, нету толка!

Визг и хохот сопровождали наш «типа рок-н-рол».

— Однако, вспомним наше жаркое Владивостокское лето! — крикнул я.

Снова кто-то рассмеялся, а я завёл свой «синкопированный бас».

— Был обычный наш туманный вечер[4],

Я пошёл бродить в дурном настроении,

Только вижу, вдруг, идёт мне навстречу

То ли девочка, а то ли видение.

И как будто мы знакомы с ней даже,

Помню, чей-то был тогда день рождения.

И, по-моему, зовут её Маша,

То ли девочку, а то ли видение.

Она прошла как каравелла по зелёным волнам,

Прохладным ливнем после жаркого дня.

Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,

Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.

Она прошла как каравелла по волнам,

Прохладным ливнем после жаркого дня.

Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,

Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.

Закончив песню и, не обращая внимания на реакцию публики, я метнулся со сцены, оставив гитару возле своего усилителя.

— А теперь солнечный остров, — объявил Говердовский.

— У-у-у, — загудел довольный зал.

— Привет, — сказал я, материализуясь, из сумрака возле Ларисы. Она