Мюнхенский узел. Книга 1 - Тим Волков
Рингельман сидел, положив руки на стол. Ни трости, ни часов, ни запонок. Воротничок у него расстегнули, галстук забрали, и шея, обычно спрятанная в складках крахмала, оказалась неожиданно тонкой и старческой. Он постарел, казалось, лет на десять.
— Герр Петрофф, — сказал он по-русски. — Спасибо, что пришли.
Иван Павлович остановился у двери.
— Вы говорите по-русски?
— Немного. — Рингельман слабо улыбнулся. — Двенадцать лет жил в Риге. Был приказчиком, потом компаньоном. Русский язык — единственное, что я оттуда вывез, кроме нескольких долгов. На переговорах очень полезно, когда собеседник уверен, что вы его не понимаете.
Доктор медленно сел напротив. Выходит, все эти месяцы, все застольные беседы, шутки Лобанова, замечания вполголоса при вытянутом лице Рейнхольда, это он слышал. Все, что говорилось при нем, как при мебели. Кажется, их игра велась втемную с обеих сторон.
— Зачем вы меня позвали?
— Времени мало. Мне разрешили десять минут. — Рингельман потер лицо ладонями. — Я не убийца, господин Петров. Я вор, может быть. Но не убийца. Я хочу, чтобы вы это знали.
— Прекрасно. Расскажите.
Он рассказывал сбивчиво, перескакивая с русского на немецкий и обратно, подбирая слова. В девятнадцатом году, в самую тяжелую зиму, потерял почти все. Швейцарские акции, купленные перед самым падением марки, превратились в пыль. Были долги, жена, дом. Тогда-то и появился Фробинг — любезный, щедрый, готовый «помочь по-дружески». Выкупил векселя. Потом попросил маленьких одолжений. Подписи на бланках, не глядя, чтобы «не терять времени». Печать — на пару часов, пока господин директор в отъезде. Через полгода Рингельман понял, что уже ничего не решает. Но было поздно.
— А Крамер?
— Крамера прислал Фробинг. Как секретаря. «Очень толковый, очень предан делу». — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой. — Он действительно был предан. Только не мне.
— Кому?
Рингельман замолчал. Взглянул на дверь, потом на окно, потом снова на доктора, и понизил голос так, что тот невольно наклонился ближе.
— «Консул», — сказал он. — Вы слышали это слово?
— Нет, — сказал Иван Павлович.
Он снова сказал неправду, и снова с совершенно ровным лицом. Человек, сидевший напротив, был вором и трусом. Но это не мешало ему быть источником. А с источником нельзя играть в открытую, пока не понял, чего он хочет.
— Это люди… — Рингельман подбирал слова, — … бывшие офицеры. Морские. Очень злые люди. Они говорят, что война проиграна из-за предателей, и что предателей надо наказывать. Без суда. Крамер — их курьер. Он возил деньги и бумаги. Золото тоже было для них: на поездки, на документы, на оружие. Я не знал, куда идут деньги, пока не понял, что один из ящиков с «образцами» предназначен не для Цюриха, а для них.
— Для кого именно?
— Не знаю. Они не называют имен. — Он вдруг схватил Ивана Павловича за рукав, пальцы были липкие и холодные. — Но я слышал, когда Крамер говорил с Фробингом, за дверью. Двое. «Оба Генрихи». Так он сказал. Бывшие моряки. Тихие, вежливые, с хорошими манерами. Жили у Крамера на Тюркенштрассе, ждали бумаги. Фробинг смеялся: «Лишь бы не перепутали, кто из них какой Генрих». И еще — «Баден». Они говорили про Баден. Про какие-то воды. Конец месяца.
Баден. Воды. Двое Генрихов. Иван Павлович медленно расцепил его пальцы, чувствуя, как где-то внизу живота что-то тяжелеет и холодеет. Бад-Грисбах. Двое Генрихов — Шульц и Тиллессен. Он знал эти имена, как знают имена одноклассников, потому что учил их в школе, где история была обязательной.
— Какие воды? — спросил он тем же ровным голосом.
— Не знаю. Я не спрашивал. Я боялся спрашивать.
— И вы никому не сказали?
— Кому? — Рингельман горько рассмеялся. — Хольцеру? Он их друг. Мюллеру? Мюллер молод, он еще не знает, кто с кем здесь связан. У них, герр доктор, и в полиции уши. И в тюрьме. Я здесь один день, а уже понимаю, что вечером ко мне могут прийти… с чаем.
Он вдруг стянул с шеи тонкий шнурок и протянул на ладони маленький стальной ключ с двумя бородками.
— Банковская ячейка. «Байерише Гипотекен», отделение на Максимилианштрассе. Номер шестьсот четырнадцать. Там — мои записи. Все, что я знал, все, что подписывал, даты. Если со мной что-то случится — отдайте это не полиции. Моей жене. Она в Аугсбурге. Она поймет.
— Почему мне?
— Потому что вы единственный, кого они боятся. Я не знаю почему. Но боятся. — Рингельман криво усмехнулся. — Крамер спрашивал про вас в тот день, когда вы приехали. Откуда, зачем, на каком основании технический директор. Я рассказал. Все, что знал. Простите.
Ключ был теплый от кожи. Иван Павлович взял его и сжал в кулаке.
— Время вышло, — сказал по-немецки надзиратель, и дверь с лязгом отворилась.
Рингельман встал, одернул мятый пиджак и вдруг церемонно, по-старомодному, наклонил голову — как кланяются людям, которым долго были обязаны, но так и не сумели отплатить.
— Всего доброго, герр Петрофф. Берегите себя.
* * *
Мюллер ждал у ворот, прислонившись к бетонному столбу, и курил — Иван Павлович впервые видел его с папиросой. Дым он выпускал сквозь зубы, коротко, словно экономил.
— Ну? — спросил он, едва доктор вышел.
— Он напуган, — сказал Иван Павлович. Рейнхольд встал рядом, и перевод, как всегда, повис в воздухе вполголоса. — Больше, чем вы думаете. Но не вас. Он боится людей в вашем управлении. Тех, кто связан с Хольцером и с теми, кому Хольцер служил.
— Это я и так знаю.
— Он говорит, что Фробинг выкупил его векселя еще в девятнадцатом. После этого делал с ним что хотел. Крамера прислал Фробинг. Рингельман подписывал бумаги, не читая. Когда понял, было поздно.
— Все?
— Он просит перевода в другую камеру. Одиночку. И охрану, которой можно доверять.
Мюллер затянулся и выбросил окурок под ноги. Придавил каблуком.
— Вы что-то не договариваете, герр Петрофф.
— Он бормотал много, — спокойно ответил Иван Павлович. — Половина — слезы, половина — жалобы на жену. Я не врач для таких пациентов.
Мюллер молчал