1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Я закрыл глаза, и на меня разом навалилась тяжёлая, вязкая усталость, словно тело, наконец, осознало, через что ему пришлось пройти, и требовало передышки. Сознание начало размываться, мысли путались, перетекая одна в другую.

Я проваливался в сон, и последнее, что промелькнуло перед внутренним взором, было лицо Женьки Лукьянова, искажённое криком, его руки, зажимающие мне рану на шее, и горячая сирийская земля, впитывающая мою кровь…

Проснулся я от звонкого детского смеха. Который доносился из-за перегородки. Я открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, вслушиваясь.

Тело отдохнуло, голова больше не кружилась, а мысли обрели привычную чёткость, так было, когда организм включался мгновенно, по-армейски.

Сел на кровати, радуясь яркому свету. Солнце сместилось, его лучи проникали в маленькое окошко под другим углом, золотя пылинки, летавшие в воздухе. Было, наверное, часа два-три пополудни. Я проспал несколько часов.

Из горницы выглянула маленькая девочка со светлыми косичками, перевязанными красными ленточками, которая была одета в ситцевое платьице с васильковым узором. Лицо у неё оказалось круглым, веснушчатым, с такими же серыми глазами, как у меня, то есть у Алексея Мишина.

Я сразу понял, что это моя сестра.

Она смотрела на меня с опаской, прижимаясь плечом к дверному косяку, одной рукой теребя край платья. Нижняя губа мелкой чуть подрагивала.

— Лёша? — позвала она тихо, — Тебе лучше?

Я почувствовал, как что-то внутри меня дернулось.

Сразу же вспомнилась моя дочь, Маша. Ей в сентябре исполнилось бы шестнадцать лет. Маленькой, она точно так же осторожно, на цыпочках, заглядывала ко мне в комнату, когда я приезжал в отпуск и смотрела с трогательной смесью радости и робости на лице. Я всегда был для неё немного чужим, потому что приезжал редко и ненадолго, и каждый раз Маше требовалось время, чтобы привыкнуть к моему присутствию заново.

— Привет, Наташ, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, — Мне лучше, голова почти не болит.

Она шагнула в комнату, потом ещё шаг, потом подбежала и обхватила меня за шею, ткнувшись лицом мне в плечо: тёплая, лёгкая, пахнувшая молоком и полевыми цветами. Я осторожно обнял её в ответ и почувствовал, как мокрые от слёз ресницы щекочут мою шею.

— Ты больше не уходи, — прошептала она, — Я боялась.

— Не уйду, — пообещал я и подумал о том, что через несколько недель это обещание, возможно, придётся нарушить.

Из горницы появилась Екатерина, рядом с ней шёл невысокий, сухонький мужичок лет пятидесяти с лишним, в застёгнутом на все пуговицы тёмном пиджаке, с аккуратной бородкой и очках в железной оправе. Он нёс небольшой саквояж из коричневой кожи, потёртый и залатанный.

— Вот, Иван Кузьмич пришёл, — сказала Екатерина, — Посмотрит тебя.

Кузьмич оказался именно тем человеком, которого я себе представлял по рассказу Васьки: деревенский ветеринар, самоучка, привыкший лечить лошадей, коров и коз, а за неимением настоящего доктора выполнявший роль полевого медика для местных жителей. Он осмотрел мой затылок, и пощупав шишку, заставил следить глазами за его пальцем, двигавшимся из стороны в сторону, а ещё поднес к глазам горящую спичку, проверяя реакцию зрачков.

— Судя по провалам памяти сотрясение средней тяжести, — констатировал он деловито, — Память вернётся, — Кузьмич почесал темечко и добавил, — Скорее всего. Необходим покой, тёмная комната и никаких резких движений. Работать дня три-четыре не рекомендую. Необходимо пить отвар из коры ивы три раза в день, после еды, — важно выдал Кузьмич.

Он достал из саквояжа холщовый мешочек с сушёной корой и отсыпал горсть в подставленную Екатериной миску, объясняя, как её заваривать, а потом ушёл, оставив после себя запах йодоформа и лошадиного пота.

Я поднялся с кровати и вышел в горницу. Наташка крутилась рядом, цепляясь за мой рукав, и мне пришлось мягко высвободиться, пообещав, что я никуда не денусь.

Екатерина хлопотала у печи, помешивая длинной деревянной ложкой похлёбку в чугунке. Запах оказался знакомым, и я сразу сообразил, что так пахнут капустные щи.

Взгляд случайно зацепился за стену, где рядом с иконой Николая Чудотворца висел отрывной календарь, закреплённый на гвоздике. Я подошёл к нему, делая вид, что рассматриваю икону, и скосил глаза. Верхний листок гласил, что сегодня 7 июня 1941 года, суббота. Ниже была напечатана цитата из какого-то партийного документа и информация о продолжительности дня.

— Вот же, собачье дерьмо, — проворчал себе под нос.

Седьмое июня, пятнадцать дней до начала войны.

Я стоял перед этим календарём, и цифры горели в моём сознании, как горели координаты цели на экране монитора командного пункта. Пятнадцать дней, триста шестьдесят часов, этого было ничтожно мало для того, чтобы хоть что-то изменить.

— Мам, — я повернулся к Екатерине, стараясь говорить как можно небрежнее, — А газеты свежие есть?

Женщина посмотрела на меня с удивлением.

— Ты с каких пор газетами стал интересоваться? Раньше за уши было не усадить читать.

Я прикусил язык.

Вот ведь, ошибся, но кто же знал, что Алексей Мишин, не был любителем чтения, пришлось оправдываться, ссылаясь на полученную травму.

— Голова… странно работает после удара. Хочу почитать что-нибудь, может, память вернётся.

Объяснение оказалось слабым, но Екатерина приняла его, пожав плечами.

— В правлении у Степаныча лежит «Правда», и районная «Бельская коммуна». Газеты на три-четыре дня с задержкой приходят, но свежих пачку должны были вчера привезти.

— Можно, я схожу?

— Кузьмич велел соблюдать покой.

— Ну, мам, я на лавочке посижу у правления. Свежий воздух для головы полезен.

Она колебалась пару секунд, а затем кивнула.

— Только недалеко, и если голова опять закружится, сразу домой.

Я вышел на крыльцо и потянулся.

На улице стоял теплый, солнечный день, дул лёгкий ветер, который нёс запах клевера с ближнего луга. Деревня жила своей обычной субботней жизнью. У колодца с вёдрами и коромыслами толпились бабы, негромко переговариваясь.

На завалинке ближайшего дома сидели два старика, курившие самокрутки и обсуждавшие что-то, связанное с видами на урожай. Мальчишки гоняли по улице тряпичный мяч, вздымая босыми пятками облачка пыли.

Я шёл по деревенской улице, и каждый второй встречный здоровался со мной, называя по имени и спрашивая о самочувствии.

Деревня уже знала о моём возвращении и о травме. Слухи в деревнях распространялись практически мгновенно. Я кивал, коротко отвечал на вопросы, одновременно с этим запоминая лица и имена односельчан.

Правление колхоза оказалось одноэтажным бревенчатым строением, которое когда-то, видимо ещё при старом режиме, служило волостной конторой.

Крыльцо здания было широким, с перилами из ошкуренных жердей, а на ступеньках лежал