Сталинград - Константин Градов
Глава 4
«Зеленый»
Пополнение пришло на другой день после Россошки — не четверо, как обещал Трофимов, а двое, и в первую эскадрилью из них достался один. Сержант Сошников.
Их привезли к вечеру на той же полуторке, что возила раненых и почту, выгрузили у штаба с тощими вещмешками, и они стояли там, двое, оглядывая аэродром так, как оглядывают незнакомый двор: не зная ещё, где столовая, где землянки, где будут спать и с кем летать. Второго забрали во вторую эскадрилью. Сошников остался мне.
Он стоял у штабной землянки на разнарядке: невысокий, в новой, не обмятой ещё гимнастёрке, с той прямотой в плечах, какая бывает у человека, который очень старается не показать, что ему не по себе. Руки он держал по швам, как на построении, и косился на стоянки, на горбатые силуэты под сетями — на машины, на одной из которых ему завтра идти. Лет девятнадцать, может двадцать. Расспрашивать его про училище, про налёт, про дом я не стал. Всё, что нужно, читалось по рукам и по гимнастёрке: выпуск этого лета, налёта всего ничего, штурмовку видел на полигоне по фанерным мишеням, а живой зенитки — ни одной. То, что мне про него нужно было знать, он покажет завтра в воздухе. Разнарядка этого не показывала.
В наряд на утро я вписал его туда, где со вчера стояла пустая строка, — ведомым к Морозову. Вторую пару выбило у Россошки; Морозову нужен был ведомый, Сошникову — ведущий, который вытащит. Лучшего ведущего у меня не было. Морозов после Тихонова молчал и работал; зелёного он не оплакивал и не нянчил — принял, как принимают присланную деталь, пока не разберутся, держит она нагрузку или нет.
Поднимали шесть. Я с Захаровым; Морозов с Сошниковым; Гладков с Бабенко — Гладкову за эти дни закончили радиатор, его машина вернулась в строй. Панин стоял без машины, борт его перебирали третьи сутки. Сёмин ходил пеший, ждал, когда дадут любую. Шесть бортов на узел, и один из шести зелёный.
Вечером, до отбоя, я отвёл Сошникова к карте — и показал ему не цель, а одно: где будет Морозов.
— Держишься его, — сказал я. — Не цель, не меня — его. Он пошёл — ты за ним. Он отвалил — ты с ним, в ту же сторону, в ту же секунду. Потерял в дыму — не цель ищи, ищи его. Понял?
— Понял, товарищ капитан. — Он глядел на отмеченную развилку, на цель, а не на меня. Все они в первый вечер держат цель.
— Цель я тебе показываю последней. — Я накрыл развилку ладонью. — Запомни Морозова, не её.
— Понял.
Утром, в темноте, Прокопенко прогрел семёрку и снял чехол с турели. Заплата по правой плоскости стояла третьи сутки, держала, и он на неё уже не глядел — она стала частью машины, как все прежние заплаты.
— Зелёного дали, — сказал он, не спрашивая. На аэродроме всё знают к утру.
— Дали. К Морозову.
— Морозов вытащит, если кто вытащит. — Он защёлкнул замки капота, проверил каждый большим пальцем. — Вы своего держите, Алексей Петрович. С зелёным в группе командир за двоих смотрит: за себя и за того, кто ещё не умеет.
Он был прав — по своей механической части и по той, которая механической не была.
Поднялись в темноте, по одному, на два костра, выложенных за стартом. Сошников оторвался пятым, за Гладковым, чисто — взлетать они умели, этому в училище учили. Сошлись на четырёхстах и легли курсом на запад.
* * *
Светало. Северный фас открывался под нами серой, изрытой степью — балки, дороги, чёрные пятна вчерашних пожаров, и впереди, у развилки за балкой, цель: скопление, что земля просила снять.
Не батарея, как у Россошки. Цель помельче — машины, повозки, миномётная позиция в складке, по заявке пехоты, которой эти миномёты не давали держать кромку. Но развилку и подходы к ней немец обжил. По нижнему эшелону, у самых дорог, стояли счетверёнки. Две, может три — я считал их по тому, как легли первые трассы, когда мы сошли пониже. Дальше, за балкой, отметилась одна тяжёлая, тридцать семь. Она дала по нам на подходе пару разрывов, высоко и в стороне, и замолчала, приберегая себя для тех, кто полезет высоко. Лезть высоко я никому не дал.
Я повёл группу в круг.
Первая пара — моя. Я подвёл прицел под голову колонны и пустил эрэсы с обеих консолей. Они легли по машинам, выбросили первый дым в две точки. Я довернул и дал из пушки по тому, что не занялось, — короткими, по две-три снаряда; под крылом мелькнула повозка, лошади, рвавшие постромки в стороны, кузов, вставший поперёк дороги. Захаров шёл следом, добивал то, что я поднял, но не дожёг. Дорога занялась от края до края.
Гладков с Бабенко взяли миномётную позицию в складке. Её с воздуха почти не видать — бьёт по вспышкам, и кладёшь по тому, как ложатся свои на земле. Гладков зашёл с разворота, низко, вдоль складки, чтоб эрэсы легли не поперёк, а в длину оврага; первый залп дал недолёт, второй накрыл по самому дну. Бабенко вошёл за ним под малым углом и прочесал складку пушкой из края в край, по тому, что Гладков расшевелил. Вспышки оттуда больше не поднимались.
Низ ожил. Счетверёнки потянули вверх свои частые пунктиры, со всех точек разом, сводя их к той дуге, по которой мы шли один за другим. На третьем проходе очередь легла ближе вчерашнего — расчёт примерился к нашему кругу, ждал в одной точке; я обманул его, свалив пониже, к самой балке, и довернув раньше, чем он положил поправку. Ковальчук сзади работал по тем, что ближе, — короткими, экономя ленту, докладывал по-новому, как я велел вчера: «слева одна», «достал», «осталось две трети».
Дым над развилкой поднялся плотный — горели машины, горел