Сталинград - Константин Градов

сверху и спереди, выше нашей высоты. Чёрные разрывы с рваным краем встали по курсу, один, другой, с упреждением. Тридцать семь миллиметров. Одна тяжёлая позиция за переправой, и доставала она нас там, куда счетверёнки не дотягивались: на подходе, на высоте, на выходе. Бил расчёт грамотно — клал не туда, где мы были, а туда, где будем. Я качнул машину, сбил ему упреждение. Счетверёнки пока молчали. Берегли низ. Ждали, когда мы сойдём к земле, в их эшелон.

Я вывел кнопку передачи.

— Бабенко, Панин — по батарее, с ходу, один заход и сразу с набором вправо, в солнце, чтоб тяжёлая вас по высоте не достала. Остальные за мной в круг, по переправе и скоплению. Тридцать семь за переправой: на подходе и выходе ниже пятисот долго не висеть, под него не лезть. Михаил, лента.

— Полная, — отозвалась задняя.

* * *

Бабенко с Паниным пошли на батарею первыми.

Снизились с разворота, с тысячи до семисот, легли на батарею с ходу, один за другим, чтоб тяжёлой досталась пара целей, а не одна. Шли отлого, не пикируя — горбатый не пикировщик, — и сыпали по всей позиции разом, не выцеливая отдельный ствол. Сотки сошли, две машины, восемь бомб; от первой пары вниз пошли тёмные капли, отстали по инерции, легли с упреждением на скорость. Встали кусты разрывов, один за другим, по приземистым силуэтам под сетью. Батарею накрыло дымом и поднятой землёй. Тридцать семь повела было по уходящим, но Бабенко с Паниным уже задрали носы и тянули в солнце, на тот угол, где тяжёлая их теряла. Один заход — и обе вышли. Батарея молчала.

Я повёл круг.

Первый заход — эрэсами по переправе. Довёл настил в прицел, сошёл реактивными с обеих консолей. Реактивные легли по настилу и по тому, что у настила скопилось, — повозки, передки. Доски настила встали дыбом, одна повозка свалилась с края в балку вместе с упряжкой; переправа осела, перекосилась. Я провалился над самым настилом, обдав его выхлопом, и потянул вправо, в круг, с набором.

И тут ожил низ. Снизу навстречу пошли трассы — счетверёнки, две или три, по обочинам у переправы. Мы сошли в их эшелон, и они начали класть по кругу, в ту точку, через которую мы проходили по очереди. Это была их работа, и делали они её спокойно, как на полигоне.

Я довернул на второй заход, ниже, на четыреста, по тягачам на ближней дороге. Дал из пушки, короткими; отдача шла в плечи через всю машину. Тягач встал, за ним второй. Сзади ударила турель — Михаил по счетверёнке слева, длинной.

— Слева подавил. Лента — половина, — пришло из задней, ровно.

На третьем проходе по кругу семёрку и саму достало. Что-то коротко стукнуло слева под кабиной, по бронекорпусу, — счетверёнка дотянулась. Снаряд не вошёл, прошёл по касательной: я почувствовал это не ушами, а спиной, через бронеспинку, как короткий тупой толчок. Машину качнуло, но приборы остались на месте, мотор не сбился, ручка ходила. Двадцать миллиметров под малым углом — броня свела его в борозду и отпустила вбок. Для того она и стоит. Штурмовику это вышло вмятиной в корпусе да ещё одной заплатой Прокопенко на вечер. Я довёл круг.

Тридцать семь всё это время работала сверху. В свалку трасс над дорогой она не лезла — стояла за переправой и клала разрывы там, где мы выходили из круга вверх, по высоте, на отвороте. Низ держали счетверёнки, верх — она; между ними оставался узкий коридор, и в этом коридоре мы держали круг, платя за каждый заход то корпусом, то плоскостью.

За мной по переправе прошёл Захаров — мой правый, молчун, бивший коротко и скупо, будто патроны были его собственные. Добил, что я поджёг, ушёл вправо. За ним — Морозов с Тихоновым, на дальнюю дорогу, по скоплению, которого мы ещё не трогали. Я держал круг и видел краем, как вторая пара отрабатывает: Морозов первым, эрэсами, Тихонов за ним, пушкой по тому, что Морозов поднял. Дорога за ними встала дымом. Отработали оба, чисто, и пошли на отворот к сбору — вправо и вверх, единственным углом, что выводил из эшелона счетверёнок. Прямо в тот коридор над переправой, который держала тридцать семь.

И на этом отвороте, уже отвалив от цели, Тихонова достала тридцать семь.

В упор я этого не видел: глаза были впереди, на своём заходе. Я услышал Морозова:

— Тихонов! — И через секунду, уже без голоса: — Тихонов горит.

Я бросил свой заход, довернул вправо. Машина Тихонова шла с правым креном вниз, за ней тянулся дым, короткий и чёрный. Она не выровнялась. На отвороте, на четырёхстах, выровняться было нечем и негде. Тихонов ушёл в землю за переправой — там, где минуту назад отработал. Парашюта не было: высоты и времени ему не осталось.

— Понял, — выдавил я в ларингофон. Слово вышло коротким, потому что длиннее не получилось бы. Я не дал себе посмотреть на тот дым за переправой второй раз. Времени не было: счетверёнки клали по кругу, тридцать семь ждала наверху, и круг надо было либо доводить, либо разрывать сейчас.

Я довёл. Последний заход — по последнему целому на дороге, пушкой, до пустых лент по носу. Когда из задней пришло «четверть», я разорвал круг и пошёл с набором вверх — из эшелона счетверёнок и под тридцать семь.

Справа в эфир вошёл Панин, коротко, без лишнего:

— По мотору взяло. Держу. Масло падает.

Его задело на выходе, когда вторая пара отрывалась, — тем же расчётом, что снял Тихонова. Одного достали насмерть, второго — по мотору. Цена за узел шла по нарастающей, и узел был ещё не весь наш.

* * *

На сборе нас было пять. Шестого не было.

— Морозов, ко мне, слева, под крыло, — сказал я. — Захаров, прими Панина, держи его, у него мотор. Бабенко — замыкающим, смотри хвост.

Строй я переложил на ходу, на отвороте от цели, потому что переложить его надо было сейчас, не на земле. Морозов остался без ведомого там же, над переправой, где Тихонов ушёл в землю, — и его пара перестала быть парой на том же отвороте. А пара в строю — не пустое место рядом. Это тот, кто смотрит тебе назад и вправо, пока ты смотришь вперёд. Без ведомого Морозов был открыт со всей правой полусферы, и я