На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов
В толпе повисла мертвая, звенящая тишина. Мужики переглядывались, не веря собственным ушам. Барщина была их главным проклятием, выпивающим все силы.
— И это еще не всё, — я подняла вверх документ с сургучной печатью. — Я уже направила прошение Государю Императору Александру Павловичу. Я ходатайствую о том, чтобы перевести всех вас в статус вольных хлебопашцев. Как только Государь подпишет указ, вы перестанете быть моей собственностью. Вы станете свободными людьми, прикрепленными только к своей земле.
Раздался первый всхлип, затем кто-то ахнул, и вдруг вся эта огромная толпа снова рухнула на колени. Но теперь это был не рабский страх, а искреннее, потрясенное благоговение. Женщины плакали, старосты кланялись до самой земли, выкрикивая слова благодарности «матушке-заступнице».
Я не стала слушать эти излияния. Быстро развернувшись, я скрылась в прохладном сумраке дома.
Сергей Волконский вошел в мой кабинет через несколько минут. Его красивое лицо было искажено смесью шока, непонимания и почти мистического ужаса.
— Анна... — он заговорил не сразу, нервно расхаживая по комнате. — Что вы наделали? Вы хоть понимаете, что вы только что сотворили? Вы отдали им землю! Вы отказались от барщины! Это же миллионы рублей, это ваше состояние!
Я сидела за столом, спокойно наливая себе бокал легкого вина из графина.
— Мое состояние, Серж, никуда не денется, — невозмутимо ответила я. — Оброк, который они будут платить, работая на себя и имея стимул к труду, принесет мне куда больше стабильных денег, чем урожай, собранный из-под палки пьяным приказчиком. Свободный человек работает лучше раба. Это простая математика.
Князь остановился напротив моего стола, опираясь на него обеими руками. Его черные глаза лихорадочно блестели.
— Математика?! Вы говорите как сухой лондонский банкир! Анна, петербургское дворянство вас сожрет! Вас назовут сумасшедшей, якобинкой! Отказаться от своих крепостных... Никто из нашего сословия не пойдет на это по доброй воле. Мы рождены, чтобы управлять этими людьми. Они — наша собственность, переданная нам Богом и Государем!
Я медленно поставила бокал на стол. Моя холодная, расчетливая маска исчезла. Я посмотрела в глаза этому блестящему, образованному аристократу, восхищавшемуся французской революцией, но не способному увидеть человека в собственном крестьянине.
В этот момент пропасть между нами — пропасть в двести лет — стала физически осязаемой.
— Я не хочу владеть людьми, Сергей, — мой голос прозвучал тихо, но в нем была сталь, от которой Волконский невольно отшатнулся. — Я. Не. Рабовладелец.
Я поднялась из-за стола и подошла к окну, за которым всё еще гудела взбудораженная, счастливая деревня.
— Вы читаете французских просветителей, вы восторгаетесь Бонапартом, вы говорите о великих идеалах в моем светском салоне, — я повернулась к молодому любовнику, скрестив руки на груди. — Но когда дело доходит до того, чтобы просто перестать торговать живыми людьми как скотом на ярмарке, вся ваша просвещенность заканчивается. Ваша свобода — это свобода носить красивые эполеты и говорить красивые речи. А моя свобода — это дать человеку право на его собственный труд.
Волконский стоял посреди кабинета, совершенно раздавленный. Впервые за всё время нашего знакомства он смотрел на меня не как на прекрасную, загадочную женщину, а как на инопланетное существо. Он видел перед собой силу, которая была страшнее любых масонских лож и радикальных комитетов. Силу абсолютной, бескомпромиссной исторической правды, до которой его веку еще предстояло расти и расти сквозь кровь и бунты.
— Вы... вы пугаете меня, Анна, — хрипло признался молодой князь.
— Я знаю, мой милый, — я грустно, чуть снисходительно улыбнулась ему. — Привыкайте. Будущее всегда пугает тех, кто слишком цепляется за прошлое. А теперь распорядитесь, чтобы подавали лошадей. Мы возвращаемся в Петербург. Пора посмотреть, как Император Александр отреагирует на мою инициативу.
глава девятая
Глава 9. Московские колокола и Парижский мир
Сентябрь 1801 года обрушился на Москву колокольным звоном.
После нашей напряженной поездки в рязанские имения мы с князем Волконским вернулись не в сырой Петербург, а в древнюю столицу. Весь двор, сенаторы, дипломатический корпус и гвардия перебрались сюда ради главного события десятилетия — коронации Александра I.
Пятнадцатого сентября Успенский собор Кремля сиял так, словно его омыли расплавленным золотом. Я стояла на специально возведенных трибунах для высшей аристократии, затянутая в тяжелое парадное платье из синего бархата, и наблюдала за историей.
Молодой Император был ослепительно хорош собой. Высокий, голубоглазый, с античным профилем и мягкой, чарующей улыбкой. Когда митрополит возложил на его светлую голову Большую императорскую корону, по собору пронесся благоговейный вздох. Александр казался сущим ангелом, спустившимся с небес, чтобы даровать России долгожданную свободу после мрачных лет павловской муштры.
Но я, вооруженная знанием истории и пронзительной оптикой человека из будущего, видела иное.
Я видела, как под тяжестью короны едва заметно дрогнули плечи этого двадцатитрехлетнего юноши. В его прекрасных, глубоких глазах плескалась затаенная, неизбывная тоска — тень мартовской ночи в Михайловском замке. Тень убитого отца, через кровь которого он перешагнул на пути к этому золотому трону. «Северный Гамлет», — так назовут его современники, и они будут абсолютно правы.
Сергей Волконский в этот день находился при исполнении. В ослепительном мундире кавалергарда он стоял в почетном карауле, вытянувшись в струну, и не сводил восторженных глаз со своего монарха.
Наши отношения после той ссоры в рязанском имении претерпели странную трансформацию. Охваченный мистическим ужасом перед моим холодным прагматизмом и решением освободить крестьян, Сергей не ушел. Напротив, он привязался ко мне еще сильнее. Моя независимость ломала его привычные, книжные шаблоны, но в то же время действовала на него как сильнейший наркотик. Он больше не пытался поучать меня идеями Руссо; он смотрел на меня как на жрицу какого-то древнего, пугающего, но невероятно притягательного культа.
Вечером того же дня торжества переместились в Грановитую палату.
Бриллианты, шампанское, блеск орденов и запах дорогих духов слились в единую симфонию торжествующей Империи. Я стояла у узкого стрельчатого окна, потягивая вино, когда ко мне подошел канцлер граф Александр Воронцов — двоюродный племянник моего покойного мужа, человек умный и весьма ко мне благосклонный.
— Великолепный день, не так ли, Анна? — он поднял бокал, приветствуя меня. — Но настоящий праздник сегодня не только здесь, в Кремле. На южных границах свершилось великое дело.
— Вы имеете в виду Грузию, Александр Романович? — я чуть склонила голову, показывая свою осведомленность.
Граф удовлетворенно кивнул.
— Именно. На днях Государь подписал окончательный манифест. Восточно-Грузинское царство, Картли-Кахетия, добровольно и окончательно вошло в состав Российской империи. Царь Георгий XII сам просил нас об