Мудрость - Клод Опусов Старший
Потом град: в воде, которая всё гасит, огонь горел сильнее, потому что мир, говорит свиток, воюет за праведных. У нас записано то же — в граде горел огонь, и лёд его не гасил, — а за каналом, в Гесеме, не легло ни одной градины.
Вместо того, прочёл книжник, «пищей посланников Ты кормил народ Твой» и давал им с неба готовый хлеб, без труда, на всякий вкус: хлеб служил желанию евшего и становился тем, чего кто хотел. Посланников наш дом не видел дольше, чем огней; их пищу видели отцы. Мелкая белая крупа, лёгкая, как иней, пишет Господин Командования, сыпалась из кладовых кораблей; её готовят для долгих перелётов и для Игигов на Небесной станции. Кто писал свиток, этого не знал, а назвал верно; под конец он назовёт её ещё и пищей бессмертных. Внук спросил, какая она на вкус. Я сказал: у нас записан один вкус — лепёшка с мёдом. Снег и лёд, говорит свиток, терпели огонь и не таяли, а от краткого луча солнца таяли: надо опережать солнце благодарением. У нас то же: когда солнце начинало припекать, крупа таяла, и опоздавших не ждали. Золотой кувшин с маном стоял перед Ковчегом; где он теперь, пусть скажет тот, кто нёс.
Тьму принёсший читал долго, и я пишу её, как услышал. Беззаконные, думавшие держать в руках святой народ, сами лежали узниками тьмы, пленниками долгой ночи, запертые под своими кровлями. Ни огонь не мог им светить, ни ясные звёзды; светился только сам собою горевший огонь, полный страха, и, пугаясь того, чего не было видно, видимое они считали ещё страшнее. Обещавшие гнать страхи от больной души сами заболели смешным страхом: страх, сказал свиток, — это рассудок, бросивший помогать. Ночь пришла к ним из недр Нижнего мира, и всякий, кто там был, — земледелец, пастух, работник в пустыне, — сидел в темнице без железа: «одной цепью тьмы были связаны все». Свист ветра, птичий голос в густых ветвях, шум бегущей воды, грохот сорвавшихся камней, эхо из пустых гор — всё било их страхом. Над шалашом в эту минуту прошёл ветер, и внук прикрыл светильник ладонью. Весь мир сиял светом и делал своё дело, только над ними лежала тяжёлая ночь, — но сами себе они были тяжелее тьмы. Здесь свиток сходится с нами там, где не ждёшь. Бурю Адад поднял на западе, а запад египтяне зовут страной мёртвых; три дня, пишет Господин Командования, страна мёртвых лежала на живых, светильники гасли, потому что огню нечем было дышать, а над бурей колесницы держали тучу, как кровлю. Мрачные видения с угрюмыми лицами у нас зовут Пустыми, и о них записано: их нет.
Святым же, читал принёсший, был великий свет, и огненный столп вёл их неизвестной дорогой — солнце, которое не жжёт. В жилищах Гесема у порогов горели светильники, ровно, как в безветрие; столп — колесница Господина Командования. Через сынов Твоих, сказал свиток, веку должен был быть дан нетленный свет закона. Свиток, что Господь диктовал у реки, лежит у нас в ларе, свёрнутый. Это против нас.
Потом он дошёл до той ночи и стал читать медленнее. Внизу больше не пели. Те решили убить младенцев святых, и один ребёнок был выброшен и спасён; в расплату у них отняли множество детей, а их самих погубили разом в бурной воде. Ту ночь заранее возвестили отцам, чтобы они, зная клятвы, ободрились; тайно приносили жертву святые дети добрых отцов, согласно приняли закон и наперёд пели хвалы отцов. У нас в ту ночь ели стоя, с посохами в руках, и никто не говорил; запели потом, у моря. Кладу оба. За стенами разносился нестройный крик и жалобный плач о детях; раб наказан был так же, как господин, простолюдин — как царь. О телах свиток говорит долго; Хранитель к мёртвым не подходит — и к таким словам тоже. Пишу, что сказано о живых: при гибели первенцев египтяне признали этот народ сыном Божиим.
Принёсший замолчал, и стало слышно, как с веток капает роса. Внук держал светильник обеими руками. Дальше принёсший говорил, не глядя в свиток: когда тихое молчание объяло всё и ночь в своём беге дошла до середины, «всесильное слово Твоё сошло с неба с острым мечом», грозным воином с царских престолов, встало посреди обречённой земли и наполнило всё смертью; оно касалось неба, стоя на земле. В полночь, пишет Господин Командования, его колесница стояла над Мен-нефером, и в ней был он сам: такую ночь не поручают. Губитель — его посланник с оружием; его не видел никто и шагов его не слышал. Пали первенцы в стойлах Аписа в Мен-нефере, в стойле чёрного быка Ра в Иуну, в овчарнях Сокрытого: суд был над их знаками. Касаться неба, стоя на земле, — так у нас записан столп в Вефиле: низ на земле, верх в небе; так стоял и столп у Сокхофа. Губящего посланника наш дом видел один раз — на гумне Орны; Садок, сын Ахитува, смотрел на него со стены над шатром. Меча у него не было; была рука. Кладу оба. Перед тем, говорит свиток, страшные сны предупредили египтян, за что они умирают.
Смерть, читал дальше книжник, коснулась и праведных, но гнев был недолгим: непорочный муж поспешил встать за народ с оружием своего служения — молитвой и курением — и победил не силой тела и не оружием, а словом, напомнив клятвы отцов; став посередине, он отсёк гневу дорогу к живым. Аарон, сказал я внуку. У нас он в одеждах первосвященника побежал с кадильницей в стан, колокольчики на подоле звенели, как не звенели никогда, и он встал посередине. Губитель, пишет Господин Командования, видит знак: звон подола, дым в руке того,