Чужестранка - Клод Опусов Старший
Орфа однажды прислала мешок соли. Принесли его гонщики соли; от кого он, сказали они, а в мешке не было ни слова. Ноемминь до последнего года считала, что Орфе велела верно, а Руфи — неверно, и говорила это при матери. Мать не спорила.
Ноемминь умерла, когда мне шёл девятый год, в месяц после сбора маслин. Положили её на нашем поле, у верхнего угла: три могилы её дома остались за Солёным морем, и сойтись им было негде. Платок её, которым она меня накрывала, и теперь лежит у меня в ларе. Кованых херувимов над Ковчегом я не видел, крыльев колесницы — тоже. Другого крыла я над собой за всю жизнь не видел.
Мать пережила её на двадцать два года и свекровью её так ни разу и не назвала — только матерью. Моавитянкой её перестали звать в глаза, а за глаза звали так до самой смерти. Это против моего дома, и я это пишу. Жёрнов, который она принесла на спине из Моава, стоит у меня во дворе: камень в нём рыхлый, мука выходит серая, а мать молола на нём, пока была жива, хотя в доме были другие. Умерла она в тот год, когда я впервые носил ячмень в Силом. Положили её у верхнего угла, рядом с Ноемминью. «Где ты умрёшь, там и меня положат», — сказала она на развилке у Сигора. Так и положили.
Родословие дома веду от Фареса, которого Фамарь родила Иуде, — того самого, что помянули старейшины. До Наассона оно не моё: его списал мне в Силоме левит с кож, на которых при счёте у реки, перед переходом, по слову Господина Командования, Иуда сосчитан по родам, чтобы делить землю. Внутрь меня не пускали: левит ушёл к ларям и вынес мне черепок с именами. После Наассона — память дома, и проверить её мне нечем, кроме межи.
Фарес — Прорыв: так назвала его повитуха, когда он вышел на свет. Фарес родил Есрома — в кожах он записан Асроном; с Есрома у нашего дома счёт полей, и межи его рода стоят там первыми из наших. Есром родил Аррана; о нём я не знаю ничего, кроме имени, и так и пишу. Арран родил Аминадава, а дочь Аминадава, сказал левит, была за Аароном, и от неё идут Хранители. Аминадав родил Наассона. Наассон стоял головою Иуды при счёте в пустыне, под знаменем Льва, и первым из князей принёс дар к жертвеннику; лежит он в пустыне, как все князья того счёта. Наассон родил Салмана. Имя это у нас старое и ходит по дому кругом: Салманов между Наассоном и отцом было не один и не два, а сколько — дом не помнит, и в кожах их нет. Я ставлю одного за всех. Салман родил Вооза. Вооз родил меня. Я родил Иессея.
На Иессее ставлю точку. У Иессея растут сыновья; что из них выйдет, я не знаю и гадать не берусь.
Прежде в знак снимали сандалию, теперь кладут черепок. Я кладу глину: писал сам и обжигал, пока не зазвенела. В доме слова правят — не со зла, а как соседи межу, каждый год на палец; глину не поправишь, не разбив. Понесу её в Силом — туда, где не правят.
А Иессей родил Давида.
Строка выше вжата в самый край чужой рукой, когда таблички уже лежали у нас: рука не Овидова и не моя, и глина под ней иная. Я её не стёр — стирать чужое в связке нам не велено, — а помечаю, чтобы никто не принял её за слово Овида. Мариоф.
Я, Мариоф, сын Зареи, Хранитель Ковчега, дочитал таблички Овида и кладу к ним свои строки — после его слов, а не между ними, как обещал ему у ворот.
Кто водит тучи, Овид не знает. Мы знаем из книг одно имя: дожди водит Адад, Господин Бурь, младший сын Господа. Отчего три года он уводил их за хребет, в поля Моава, там не сказано, а спросить тогда никто не пришёл.
Хамос, о котором пишет Овид, — не выдумка Моава. Об этом уже записано в связке, которую свёл мой отец: имя Хамоса стоит в книгах Господина Командования рядом с именем Господа, он из Ануннаков, и удел у него свой, за Солёным морем. Постов Командования над его уделом нет, оттого там по ночам и темно, как пишет Овид. Как Хамос стережёт своё, я не знаю.
О человеке в сером, который мерил шнуром ниже давильни, скажу одно: люди постов мерят по всей земле воду и росу, а зачем — нам не говорят.
О крыльях левит у ворот ответил Овиду верно. Двух херувимов над покровом я видел своими глазами, когда Ковчег стоял у нас, в Силоме. Моавитянка пришла под эти крылья, когда они стояли здесь. Теперь они двадцать пять лет стоят на холме Кариафиарима, в чужом доме, и я, Хранитель, хожу к ним гостем.
Звенья родословия до Наассона я сверил с кожами счёта: сходятся. После Наассона сверять не с чем, и Овид так и пишет. О дочери Аминадава левит сказал Овиду правду; Овид записал и пошёл дальше, а я остановился. Дом Овида и наш дом расходятся на Аминадаве: от сына его, Наассона, идёт дом Овида, от дочери его, Елисаветы, матери Елеазара, — мы. Выходит, те, кто записывал, как договор держали сверху, и те, кто держал его снизу, — одной крови. Я этого не искал; оно легло само.
Здесь кончаются слова Ноеммини, вдовы из Ефрафы Иудиной, записанные Овидом, сыном Вооза, хозяином поля в той же Ефрафе. Табличек — четыре, не считая зачина. Принял их и положил в общую связку Мариоф, сын Зареи, Хранитель Ковчега, в Силоме, у Шатра, в год две тысячи семьсот девяностый Счёта Ниппура. На краю — пять.