Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

знаки, прочёл их мне ещё мальчиком: ЭН.КИ, что значит Господин Земли. Так он стоит и в связке отцов — Энки, первенец Ану. Он первым из них сошёл в воды Залива у Эриду и вышел на берег по пояс в воде, оттого в Шинаре его и одевают рыбой. Марис сказал, что у них его зовут Дагоном и что имя это привезли с медного острова. Я не спорил: имя привезли, а кланялись ему при Евфрате задолго до их кораблей.

О младшем брате я Марису не сказал. Младший, от другой матери, — законный наследник, Господин Командования; старые таблички зовут его Энлилем, мы — Господом, и Ковчег договора — его. Вражда между братьями от начала: за Землю, за людей, за воду при Ное, о которой младший решил молчать, а старший сказал через стену. В дом старшего иноплеменники и внесли Ковчег младшего — поставили у ног образа, как ставят добычу перед тем, кто, по их счёту, её взял.

Так они и стояли в ту ночь под одной кровлей: кованые херувимы, которые смотрят друг на друга, и кедровый человек в рыбьей шкуре, который смотрит на входящего. Ночью, рассказывали потом сторожа у дверей, в доме гудело — густо и без перерыва, как отзывается пустой котёл, когда за стеной бьют по наковальне. Утром образ лежал лицом вниз перед Ковчегом. Его подняли на верёвках и поставили на место, а Мариса позвали выправлять чешую, смятую о плиты. Он провозился до темноты и слышал, как спорят жрецы: молодые говорили, что образ столкнули чужие руки, и искали следы на плитах; старший молчал. На ночь старший сам запер двери и унёс ключ на поясе.

На второе утро Марис ждал у дверей со своим мешком, пока старший отпирал, и вошёл следом за ним. Образ опять лежал лицом вниз перед Ковчегом, но головы на нём не было и кистей не было. Голова и обе кисти лежали на пороге, порознь, каждая на своём месте, как кладут вещи на опись; ведёрко откатилось к косяку. От образа остался один остов — спина в медной чешуе. Рыба без человека.

Срез, сказал Марис, был гладкий, без единой щепы, как воск под тёплым ножом. Ни топор, ни пила так кедр не берут. Чем берут так, он не знал.

Голову с порога до полудня не решался поднять никто, и к полудню у дверей стоял весь Азот. С того утра жрецы Дагона на порог своего дома не наступают, а переступают его, и всякий, кто входит в тот дом, переступает тоже. Марис так и не отвык: у нас, через двадцать лет, он переносил ногу через каждый порог, даже через порог овчарни, и сам этого не замечал.

Кто отсёк образу голову и руки, я не знаю. Двери были заперты, ключ висел у старшего на поясе, сторожа слышали один гул. Людей в серых плащах, что ходят у нас ночами по дорогам, Марис в Азоте не встречал ни разу. В Израиле потом говорили, что это наш Господь поверг их бога. Я этого не пишу: я не видел, Марис не видел, и никто из тех, кто так говорит, не видел.

Радоваться мне тут нечему. Когда Марис дошёл до порога, я ждал, что обрадуюсь, — и не обрадовался. По связке отцов, тот, в рыбьей шкуре, сделал первого человека и сказал Ною о воде; без него не было бы ни нас, ни того, первого ковчега. Когда старшие сводят свои счёты, лицом вниз ложатся не одни образа.

Первыми слегли те, кто снимал с Ковчега покровы и нёс его от Авенезера. У них вспухало под мышками и в паху — ни сесть, ни лечь, — и на третий день они умирали. За ними слегли их дворы, за дворами — улица носильщиков, за улицей — город. Марис звал это смертным смятением: никто не знал, от чего бежать и куда.

Я пишу «после того, как», а не «за то, что». Правила Ковчега одни для своих и для чужих, и первое из них — покровов не снимать. Отцы записали то же у горы: кто заходил за предел, умирал через несколько дней, и то же переходило на того, кто его касался. Гнева за этими правилами я не знаю.

То же было и на кораблях у пристани: корабельщики с медного острова лежали на палубах, как азотяне в домах, и в тот год медь с острова не пришла. Для медника в этом и был весь счёт беды. К весне из полей вышли мыши и пошли на ячмень, который некому было жать; через дорогу они шли средь бела дня и людей не боялись.

Азотяне рассудили коротко: у нас ему не сидеть, тяжела его рука и на нас, и на нашем Дагоне.

Владетелей у иноплеменников пятеро, по одному на город. Их свели вместе, чтобы решить, куда деть взятое, и гефяне попросили его себе: нам ли бояться ящика, мы сами от тех, кто сошёл с неба. В Гефе и правда живёт последняя кровь Стражей, тех двухсот, что сошли когда-то на Ермон. Дальше Марис знал от возчиков: сам он из Азота не уходил.

В Гефе вышло то же, от малого до великого: те, кто там выше всех ростом, слегли так же, как малые. Сидеть не мог никто, и гефяне стали делать себе седалища с вырезом посередине. В следующей табличке эти седалища вернутся золотыми.

Из Гефа Ковчег повезли в Аскалон, где сходится их совет. В дом его там не вносил никто: повозку оставили на площади у ворот, волов выпрягли и увели, и ближе, чем долетает камень, к ней не подходили. Аскалоняне всё равно кричали: зачем вы привезли к нам бога Израиля — уморить нас и наших? Владетелей свели второй раз, уже при Ковчеге, и говорили они недолго: отослать его туда, откуда взяли, пусть сидит на своём месте и не морит нас. В Аскалоне тем временем кто не умер, тот лежал, и крик города, говорили возчики, стоял до неба.

Небо той весной я видел сам. Я поднимался на холм не раз в осень, как положено, а каждую ясную ночь и считал огни постов Командования на гребнях. Горели они ровно, как всегда, и ни один не дрогнул — ни на крик Аскалона, ни на наш в день Авенезера.

О чужих язвах я пишу так же, как считаю огни, — не радуясь и не прибавляя. Хранимое у меня отняли, и