Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Из Вефсамиса видно только два огня постов. Город стоит на низком склоне лицом к иноплеменникам, восход ему закрывает гребень Иуды, и от неба, по которому я считал огни с холма над Силомом, здесь остаётся узкая полоса. В ней стоят оба — те, что из Силома видны крайними к югу. Я завёл им отдельный столбец на другом краю воска, чтобы не смешать с силомским счётом, и до самой жатвы вписывал в него одно и то же: два.

Ковчег пробыл у иноплеменников семь месяцев; я считал их по молодой луне. Первые три я простоял в Силоме: по утрам клал ладонь на наперсник и стоял, сколько положено, лицом к пустому месту за завесой. На четвёртый месяц я ушёл в Вефсамис. Это город сынов Аароновых, последний наш город на дороге к морю: всё, что делается у иноплеменников, доходит сюда первым — с гонщиками соли, с горшечниками, с беглыми. Меня туда никто не звал и никто не удерживал.

Каждый день я садился у ворот, откуда видна дорога вниз, и спрашивал всякого, кто поднимался снизу, где Ковчег. Отвечали разное и путали города. Из ответов сложилось так: из Азота его увезли в Геф, из Гефа — в Аскалон, и в Аскалоне он стоит, пока владетели решают. За эти месяцы ни один старейшина не пришёл ко мне спросить, как его вернуть. С постов Командования тоже не спустился никто — ни человек в сером плаще, какого я видел в воротах, ни слово. Огни стояли, где стояли.

Что решали в Аскалоне, я знаю от медника Мариса, о котором сказано в пятой табличке. Из Азота он за всю ту беду выехал один раз — когда в Аскалон позвали литейщиков, а его взяли с ними качать мехи; совет он слышал от дверей.

Совет сходился в доме у ворот, окнами на площадь, где стояла повозка с Ковчегом; к ней и тогда никто не подходил. Пятеро владетелей сидели на скамьях вдоль стены, перед ними стояли жрецы, гадатели и заклинатели — все, кого собрали в пяти городах. Жрец из Азота, из того дома, где образ в рыбьей шкуре дважды упал лицом перед Ковчегом, вошёл последним и порог переступил, не наступив, — по привычке своего дома. Владетели спросили одно: с чем его отослать, чтобы беда ушла вместе с ним. Отвечал больше всех гадатель с медного острова, сухой старик.

Пустым такое не отсылают, сказал он. Взятое у бога возвращают с платой за беду, и тогда беда отходит, а без платы рука может и не отойти. Плату надо дать такую, чтобы тот, кто бил, увидел: вы поняли, чем он бьёт. Пять седалищ из золота — по числу владетелей, потому что удар был один на всех: на вас, на ваших начальников и на народ. Золотых мышей — по числу всех ваших городов, от города с запором до села ферезея, что стоит без стены, потому что мыши ели у всех. Дайте славу Богу Израиля: может быть, Он облегчит руку — с вас, с вашей земли и с ваших богов.

Последние слова он сказал, глядя на жреца из Азота, и тот кивнул: жрец образа Энки соглашался просить за своего бога. Так в тот день у Ковчега младшего просили за образ старшего.

Потом старик напомнил им Египет. Был там фараон, сказал он, который держал у себя чужое и упирался, пока над ним не натешились вволю, — а отпустил всё равно. Зачем вам упираться, как он? Владетели поняли с первого слова: народ с медного острова торгует по всем берегам и помнит, что бывает с тем, кто не отдаёт взятого.

Золото собирали по домам — серьги, запястья, у кого что было. Литейщики лили его в глину по восковым болванкам; Марис держал им угли, качал мехи и потому стоял близко. Воск для седалищ мяли не литейщики, а те, у кого болело, и говорили мастеру: не так, вот так. Мышей лепили с мёртвой мыши на верстаке — ловить их в тот год не приходилось. У двух хвосты не вышли в отливке, их припаяли отдельно. Подобие делали те, кто видел, чему подобие. Всё легло в короб из нового дерева, и медные углы к нему ставил Марис; через двадцать лет он узнал эту работу с первого взгляда.

Для пробы старик велел взять только то, что дороги не знает: новую повозку, не ходившую ни по одной дороге, и двух дойных коров, отелившихся впервые, а телят у них отнять и запереть дома. Ковчег — на повозку, короб — сбоку. Не гнать, не править, не вести: отпустить и смотреть. Пойдут к пределам Израиля, на Вефсамис, — значит, всё это зло сделал Он. Не пойдут — значит, не Его рука нас трогала, а случай, и беда была просто бедой. Владетели при всех сговорились наперёд, что будет значить одно и что другое.

Выпустили их из Аскалона на рассвете. Марис видел, как они стали за воротами и постояли, оборачиваясь на город, а потом пошли от него.

В Вефсамисе в тот день жали пшеницу, в долине под городом. Я сидел у ворот, как все эти месяцы, и увидел их раньше жнецов: две коровы, повозка — и никого при них, ни погонщика, ни хлыста. Далеко позади, у межевых камней, стояла пыль, и в ней пять колесниц: владетели шли следом от самого Аскалона и дальше предела не пошли. Внизу первыми их увидели вязальщицы — они разгибаются чаще — и закричали, и вся долина побежала навстречу, бросив серпы. Так радуются, когда возвращается угнанное.

Коровы шли одной колеёй, не сворачивая ни вправо, ни влево, и шли изнемогая: бока ходили, головы висели, на подъёме к полю они упирались — и всё-таки шли. Я спустился к меже. Старый пастух Осии, стоявший там, сказал, ни к кому не обращаясь: «Назад тянут. К телятам». Больше он в тот день ничего не сказал.

Повозка прошла по несжатой полосе сынов Иехонии, смяла её от края до края и стала на поле Осии, у большого камня. Наперсник я надел, пока спускался,